Винге появился на пороге, немного задохнувшийся, с раскрасневшимися от ветра щеками. Видно было: ему не терпится поделиться новостью.

— Воспоминание… благодаря малоприятному воспоминанию я подумал… Господи, мог бы и раньше, без всяких воспоминаний.

— Что это вы такое вспомнили?

— Кучера-француза. Представьте: он крикнул не le ton beau des vivants, а le tombeau des vivants. Не «ле тон бо де виван», а «ле томбо де виван»! Вдова ни в чем не виновата. Сама она по-французски не говорит, а для нетренированного уха звучание одинаково. Даже и для тренированного нелегко. Но если бы я сообразил чуть раньше, мы были бы избавлены от ненужных и утомительных поисков.

Кардель скрестил руки на груди. Он давно заметил: этот жест позволяет ему забыть про отсутствие левой конечности. Неважно, что короткая культя фехтует в воздухе. Важно ощущение достоинства и даже некоторого превосходства.

— Кончайте, к дьяволу, говорить загадками, Винге.

— Я думаю, Эрика Тре Русур держат в Данвике.

— В сумасшедшем доме?

— Или в госпитале. Это рядом.

— И как это вас, интересно, осенило?

— Неужели непонятно? Не ле тон бо — прекрасные звуки, а ле томбо — могила!.. Так в народе называют заведения вроде того, что в Данвике.

— Как это — так?

— Кладбище живых.

Они пошли пешком — не так уж близко, но и не слишком далеко, чтобы брать извозчика. Миновали Красный шлюз, где порог уже заметно умерил свою веселую игру, — уровень воды в Меларене упал, озеро неторопливо готовилось к зимней спячке. У отвесной скалы — штабеля досок и каменного балласта. Матрос развел костерок и кипятит закопченный чайник на треноге, а рядом пристроился сарайчик-времянка, у которого уже выстроилась небольшая очередь. Какой-то предприимчивый кабатчик решил: чем ближе к Стадсгордену он подвезет недорогую выпивку, тем меньше будет у моряков желания бежать к конкурентам в «Лукаттен», кабачок у крутой суттхофской лестницы, поднимающейся к церкви Святой Катарины.

Кораблей меньше, чем обычно. Коммерция с наступлением холодов начинает впадать в спячку. И не только холода тому виной: у купцов все меньше желания привозить товары в город, где их могут ни с того ни с сего признать незаконными и выбросить на свалку.

Миновали Эрсту, заглянули в глубокую канаву верфи, где рабочие ползали, как муравьи, вдавленные тяжелой ношей чуть не по колено в жидкую грязь.

Мыс постепенно сужался, и скоро они оказались на узком перешейке, окруженном водой с обоих сторон. Кардель доложился на таможне. Теперь оставалось лишь следовать вдоль канала на север — таможенник махнул рукой в сторону приземистого желтого дома на берегу глубокого оврага, на дне которого поблескивает длинный, до холмов в Хаммарбю, залив.

— Госпиталь, — произнес он с брезгливой миной.

Теперь не заблудишься.

Во дворе госпиталя, словно укоряя холодный северный ветер, уныло покачивают ветвями полуголые липы. Последние листья, проделав несколько беззвучных пируэтов, медленно и изящно, как стрекозы, садятся на стальную воду залива.

Дверь открыла женщина в фартуке. Услышала имя, молча кивнула и махнула рукой — проходите. Винге опять удостоился восхищенного взгляда напарника.

Всю сердцевину здания занимала прорезавшая оба этажа церковь. С обеих сторон — деревянные лестницы.