Однако хозяев это нисколько не волнует.

— Мы уносим отсюда ноги, — сказала хозяйка, крупная женщина средних лет, которая встретила нас у портика. — Здесь оставаться невозможно. Мы капитулировали. Какой толк… — Ее прервал шум, похожий на взрыв где-то совсем рядом, и пронзительный оглушающий гудок.

Мы оглянулись и сразу за домом увидели одно из чудищ коммодора Вандербильта: тридцать товарных вагонов гремели и лязгали, дым и горящие угли извергались из локомотива, черное облако закрыло половину неба.

Во время этого светопреставления молчали даже местные жители. Мы стояли в оцепенении, не шелохнувшись, а сажа падала вокруг нас хлопьями.

— Ну просто Везувий, — сказала Эмма, от удивления впервые забыв о такте.

— Если бы! — воскликнула хозяйка. — Тогда бы все покрылось лавой и нам нечего было бы тут делать. Все это из-за моего свекра. Когда собирались проводить дорогу, он говорил: «О, как прекрасно. Поезд будет останавливаться и забирать нас, когда это нам понадобится». И вот что из этого вышло.

Бедная женщина; еще одно прекрасное место отравлено нашей железнодорожной цивилизацией. Правда, в интервалах между поездами все вокруг казалось восхитительным, и мы мило прогуливались по лужайке в обществе впечатлительного, большеглазого и довольно полного юноши, кажется, из Бостона.

— Я ваш верный читатель, мистер Скайлер.

Мы стояли под ивой на берегу реки. Резкий запах речной глины смешивался с ароматом лилий. На другой стороне серебристой реки тонкая прерывистая линия бледно-голубого Кэтскилла была похожа на росчерк под автографом Вашингтона Ирвинга.

— Вы первый читатель, сэр, которого я встретил в этой долине. — Я не хотел произвести впечатление старого брюзги, но, пожалуй, именно так и вышло. Я быстро переменил тон: — С другой стороны, не приходится рассчитывать на то, чтобы знатные люди читали «Геральд».

— Боюсь, что «Геральд» далека от моих интересов тоже, если мне будет позволено такое замечание. — У молодого человека прекрасные манеры. — Я читал то, что вы писали о Тургеневе, о Флобере; признаюсь, я читал вас с жадностью.

— Я польщен… — начал я и осекся. Похвалы в мой адрес и в адрес европейских писателей совершенно покорили меня, я был поражен тонкостью его суждений. Ну конечно же, этот юноша — писатель! Кому еще может быть интересен Тургенев в этот ужасный век и в этой ужасной стране Марка Твена и миссис Саутворт? Мой юный поклонник пишет для «Атлантик мансли»; он обещал прислать мне свой первый роман до того, как он уедет в Париж.

— Чтобы жить той жизнью, какой жили вы, мистер Скайлер!

— Вряд ли я образец, достойный подражания.

Он принялся горячо со мной спорить; в экстазе взаимопонимания мы шагали по лужайке туда, где в окружении соседей стояла хозяйка (она приходится ему родственницей).

Все было очень непринужденно, и, как я вскоре убедился, наш визит не был скован никакими формальностями. На столике под навесом слуга расставил чайный прибор.

Когда хозяйка увела моего юного почитателя, мы с Эммой совершили прогулку среди акаций, это мое любимое дерево, особенно теперь, когда оно покрыто цветами и их белые лепестки повсюду, отчего я — в эту весну особенно — непрерывно чихаю. Высидеть за столом я могу лишь с помощью нюхательной соли. В перерывах между сморканием и вдыханием соли я не успеваю понять вкуса многочисленных блюд.

— Дениз хочет, чтобы я поехала отсюда в Ньюпорт.

— Мы становимся настоящими ньюйоркцами. Нас занимает стил, и говорим мы только о путешествиях.

Эмма задумалась.

— Вряд ли Джон одобрит эту идею.