Мне незачем было читать дальше. Я не хуже других сознавала, что люди, приходившие послушать мои лекции, люди, вознаграждавшие меня аплодисментами и одобрением, редакторы газет, тратившие чернила на поддержку моего дела, поступали так потому, что видели во мне скромную, достойную женщину. Если бы они решили, что я настолько же прелюбодейка, насколько был прелюбодеем мой муж, мое послание им затерялось бы в тумане грязных сплетен.

Как мне описать этот день? Даже теперь, уже написав так много страниц, я чувствую себя неспособной обрисовать первые одинокие часы после той атаки. Я заставила себя одеться и поехала в контору мистера Редпата. Видел ли мой новый патрон сегодняшние новости? Конечно, как и большая часть Бостона, насколько он может себе представить. Несколько наведенных им справок подтвердили мои еще большие опасения: телеграф разнес эту новость по всем, даже самым мелким, газетным редакциям страны. Любой человек, заинтересовавшийся моей историей или страданиями женщин Юты, к полудню уже услышал эту сплетню. Я представляла себе Бригама в его кабинете в Доме-Улье, в тесном окружении бухгалтерских книг и географических карт: он поудобнее устраивается в кресле и просматривает газетные статьи. Его секретари входят и выходят, принося ему обзоры с Востока и Запада, каждый из которых еще более уничтожителен для меня, чем предыдущий. Эффект подобен тому, как очередная лопата грязной земли сыплется в могилу: медленно-медленно заполняется яма, и тело захоронено навеки. Мне представилась усмешка на тонких губах Бригама, незаметная даже его служащим. Я была уверена: его мысли заполняет лишь одно слово: ПОБЕДА!

У мистера Редпата я спросила, не следует ли мне отменить лекцию.

— Я скажу вам об этом через час.

Он принялся выяснять влияние сплетни на мою репутацию, разослав чуть ли не полдюжины шустрых помощников и клерков по улицам города послушать утренние разговоры. Он и сам собрался пробежаться к Тремонтскому храму. Возвращают ли билеты? Собирается ли там толпа — меня поносить?

— Я все выясню, — пообещал он и засеменил прочь, как рыжий лис.

Через час он возвратился с добрыми вестями:

— Билеты проданы. Все до одного. Там, кажется, была настоящая свалка, когда касса открылась.

После полудня пришли новые враждебные вести. Вторая статья, от того же нашего безымянного приятеля, на сей раз опубликованная в «Чикаго таймс», пробежалась по телеграфным проводам. Теперь миссис Вудхалл утверждала, что она стала свидетельницей моих неблагоразумных поступков в Берлингтоне. Однако эта великая дама, друг всего женского рода, желала, чтобы вся Америка узнала: она-то меня не осуждает! На самом деле она меня всячески поддерживает, выступает за мое право на свободную любовь. «Теперь она поистине свободна», — радовалась за меня эта женщина.

— Когда следующий поезд? — спросила я. — Мне не важно, куда он идет. Мне надо немедленно уехать!

— Миссис Янг, — сказал мистер Редпат, — вам надо взять себя в руки.

Но я не могла. Я носилась по его конторе, собирая вещи — шляпку, сумку, перчатки и свое пальто пурпурного цвета, которое после Денвера приносило мне столько удачи. Я окликнула Лоренцо. Мальчик сидел за письменным столом Редпата, у самого уголка, совершенно поглощенный рисунком, над которым трудился.