— Мисс Ли, вы собираетесь замуж?

— Да, действительно. Я уже помолвлена. Откуда вам это известно?

— У меня возникло такое чувство. Это чудесно, рада за вас. Скажите-ка, а кто ваш жених?

— Мне бы не хотелось его называть.

— Хорошо. Просто скажите мне о нем что-нибудь одно, чтобы я смогла представить в уме его образ.

— Что-нибудь одно? Он печатник.

— Прекрасно. Человек, близкий к вашей профессии. Тогда представьте себе этого человека, этого печатника, с пальцами в краске и, осмелюсь предположить, обладающего прекрасной внешностью и властью над словом, ибо, немного узнав вас, мисс Ли, я понимаю, что любой мужчина, которого вы выберете, должен обладать властью над словом. Итак, подумайте о том дне, когда ваш печатник впервые сказал вам, что любит вас, что надеется жениться на вас, прожить вместе с вами всю жизнь, создать с вами семью. Вспомните этот день. Да, это доброе воспоминание, не правда ли, мисс Ли? Разумеется, это так, так и должно быть. Мужчина, привлекательный печатник, вероятно, очень сильный — ведь эти его печатные формы ужасно тяжелые, правда? Так вот, этот печатник желает всю жизнь прожить с вами вместе. Это и есть определение любви — христианской любви, добавлю я. Это замечательное воспоминание, даже самый заядлый циник и тот согласился бы. А где он сейчас, ваш печатник? Пока вы в служебной поездке?

— Он в Нью-Йорке. Он печатает семь дней в неделю.

— Разумеется. Он трудолюбив, как же иначе? Как и вы сами. Но он же не может работать день и ночь. Чем он занимается, когда отправляет свой печатный станок спать? Он ест, беседует с друзьями, они пьют виски? Возможно, он говорит с ними о вас? Почему бы и нет? А теперь представьте себе, что он проводит свободное время — как бы мало его у него ни оставалось — не с друзьями из типографии, а с восемнадцатью другими женщинами. Так что, когда он не стоит у печатного станка, не надрывается над ящиками с литерами и всякими мелкими — как их там? — он нарезает на доли свое время, свою нежность, свои деньги и все остальное: одну девятнадцатую долю для каждой. Вы получите свою долю. И ваши будущие дети — свою. Одну девятнадцатую. То, что вам причитается по праву, будет вашим, но не более и не менее. А теперь скажите, мисс Ли, что принесет вам такое положение — счастье или страдание? И если бы кто-то из таких жен сказал вам, что это приносит счастье, возможно ли поверить, что это правда? Нельзя ли предположить, что ей велели солгать? Или — нельзя ли предположить, что она сама обманывается, убеждая себя, что это и есть счастье, когда на деле это может быть всем, чем угодно, только не счастьем? Да и почему бы ей не солгать? В любом случае ей ведь сказано, что ее страдания в супружеской жизни будут вознаграждены в Жизни Загробной. Ей было сказано, что она должна защищать эту систему вплоть до самой смерти. Ей было сказано, что Немормоны останутся на земле в день Воскрешения Мертвых. Так вот, если вы никогда не знали ничего другого, ничего, кроме таких утверждений, которые звучат столь невероятно фальшиво на ваш острый нью-йоркский слух, не представится ли вам абсолютно возможным заявить репортеру с Востока, что вы счастливы? Даже если вы не счастливы? Мисс Ли, не нужно задавать мне холодные, скептические вопросы. Во всяком случае, не тогда, когда я описываю мир, основанный на страхе, запугивании и антиздравомыслии.

Молодая женщина откинулась на спинку стула, весь задор и кичливость из нее словно улетучились.

— У меня остался один, последний вопрос.