– Полностью?

– Конечно.

– И никаких копий?

– При уничтожении копии не делались…

– Это я понимаю, – отмахивается Никифоров. – А вот мог ли Терещенко сделать копии до того, как его арестовали?

Капитан кивает.

– Конечно мог… Терещенко был одним из самых непримиримых противников Владимира Ильича, именно он настаивал на аресте Ленина и всего партийного руководства, все бумаги проходили через его руки. Ему помогал не только Ротшильд, но и друзья в Стокгольме, Лондоне и в Стамбуле. Умный, последовательный и безжалостный враг. Я не понимаю, как его выпустили из Петропавловки. Уж кого-кого, а Терещенко надо было поставить к стенке в первую очередь!

– Знаешь, – говорит Никифоров, – я и сам задаю себе тот же вопрос, но смотрю на факты шире. Почему после ареста не расстреляли все Временное правительство? Не только нашего друга Мишеля, а всех скопом сразу после взятия Зимнего? Ведь могли же! Народ был настроен решительно, просто на части могли разорвать. Однако не дали… Был приказ: не трогать! Так вот, капитан… Всех министров-капиталистов поставить к стенке было нельзя. Ленин не то чтобы их пожалел, а оставил в живых, чтобы показать: все они – полные нули. Никто и имя им никак. Зачем марать революционный меч? Он не хотел делать из них мучеников, которых бы запомнили, как жертв революции. Живыми они доказывали силу новой власти и одновременно бессилие старой. Гениально. Но вот в чем я с тобой полностью согласен – этого Терещенко я бы расстрелял всенепременно. Не оставил бы безнаказанным… Никогда.

Возле вагона стоит Терещенко. Он курит и смотрит на часы. На лице сомнения, но вот он кидает сигарету в урну, подхватывает саквояж и идет прочь от вагона.

Терещенко быстрым шагом спускается по лестнице и подходит к стоящему на улице такси.

– Вокзал Аустерлиц. Мы успеваем к ночному на Канн?

Водитель смотрит на часы.

– Успеваем, месье.

Такси отъезжает.

Терещенко, улыбаясь, входит в казино.

Тут словно ничего не изменилось – те же мужчины во фраках и дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, услужливые лакеи и сигарный тяжелый дым.

Терещенко идет к столу для рулетки, становится рядом, наблюдая за игрой.

Скачет по колесу шарик. Лопатка крупье забирает со стола фишки, приносит новые. Мишель останавливает официанта и берет с подноса бокал с шампанским.

– Возьми и для меня, – произносит рядом женский голос.

Терещенко поворачивается и видит стоящую рядом Моник.

Она тоже почти не изменилась – все так же хороша, стройна и соблазнительна.

– Ты?

– Не одному тебе нравится играть, – улыбается Моник.

Терещенко передает ей бокал.

– Ты надолго? – спрашивает она.

– На одну ночь…

– В этом есть свое очарование. Те же номера?

Терещенко улыбается в ответ.

– Да.

– Ты не возражаешь, если я буду ставить с тобой?

– Мне сегодня обязательно повезет, – говорит Михаил.

– Не сомневаюсь, – кивает Моник. – Сегодня нам обоим повезет…

– 17 и 23, – Терещенко кидает на стол несколько фишек. – По пять тысяч франков на каждый номер.

В смятой постели спит Терещенко.

Возле кровати почти пустая бутылка шампанского, два бокала, лента для волос.