Возле кровати почти пустая бутылка шампанского, два бокала, лента для волос.

Щелкает дверной замок.

Мишель просыпается и оглядывается по сторонам.

Никого.

– Моник, – зовет он, но ответа нет.

Он проходит в ванную. На умывальнике щетка для волос с оставшимися на ней несколькими длинными волосами. На зеркале губной помадой написано: «Увидимся?»

Терещенко улыбается и плещет на лицо водой из крана. В гостиной снимает трубку телефона:

– Да, машину. На вокзал, на дневной парижский. Конечно, я позавтракаю…

Терещенко докладывает о результатах поездки во Францию.

– Мы привлекли сумму в четыре миллиона долларов – и это только за несколько дней. Начата подписка на облигации «Займа Свободы» в самых крупных городах России. Облигации распространяются с помощью деятелей искусства, мы сделали продажу ценных бумаг всероссийской акцией. Планируются концерты, специальные рекламные акции, объяснения условий займа. Так же, по настоянию банков и при моей полной поддержке, из названия займа исключено слово «военный». Война сейчас непопулярна, и мы должны с этим считаться. Всего мы планируем привлечь до 3 миллиардов рублей. Это не покроет все наши расходы на ведение военных действий, но позволит восстановить работу металлургических и военных предприятий, дать работу десяткам тысяч человек, возобновить сбор налогов в пользу государства и оживить банковскую систему, которая на сегодняшний момент находится в тяжелом состоянии. Попрошу также содействия военно-промышленного комитета – Министерство финансов нуждается в широком освещении займа не только в прессе, но и на местах, на заводах, фабриках, рекламные объявления с подробным описанием выгоды от покупки облигаций должны нужны нам везде, где это только можно…

Апрель 1917 года. Петроград. Мариинский дворец. Кабинет Терещенко

Михаил Иванович показывает Гучкову, Милюкову, Шингареву, Львову и Керенскому бумаги, полученные от Ротшильда.

– Я, в принципе, в курсе того, что большевики ждут приезда Ленина, – говорит Керенский. – В Совете говорили…

– Речь идет не о Ленине, – возражает князь Львов. – Одного Ленина вполне можно было бы пережить. Речь идет о всем руководстве большевиков.

– М-да… – тянет Гучков, читая документ. – Я начинаю понимать Шульгина. Колоритные персонажи под присмотром Фрица Платтена. Только его здесь и не хватало…

– Мы не можем запретить социалистам участвовать в революционном процессе, – обращается ко всем Керенский. – Мы вообще не вправе запрещать любой из партий участие в управлении страной, иначе чем мы лучше царского правительства? Товарищи, я знаю Володю Ульянова еще по Симбирску. Милый домашний мальчик, учился в гимназии моего почтенного родителя! Мой отец ходатайствовал о его судьбе перед губернским начальством – он приятельствовал с Володиным отцом и, несмотря на репутацию их семьи, хотел, чтобы у нынешнего вождя большевиков была золотая медаль и возможность поступить в университет. Уверяю вас, Ульянов для новой России неопасен. Он стал чужим России за прошедшие 12 лет. Ну, в крайнем случае, если он будет вести себя неразумно, я с ним смогу полюбовно договориться…

– Вы полагаете, Александр Федорович, – обращается Терещенко в Керенскому, – что с заданием устроить здесь переворот немцы послали в Россию самого безобидного?

– Не всем бумагам надо верить, – отвечает Керенский раздраженно. – Нам отсюда виднее, чем вашим друзьям из Парижа.

– Значит, предоставленных документов недостаточно? – Терещенко начинает терять терпение. – Ждете личного признания Ульянова, мол, я – немецкий агент?

– Дорогой Михаил Иванович! – вмешивается Львов.