– Дурацкая идея, – говорит Михаил брату. – Хорошо, что ты не нацепил на себя офицерскую фуражку… Ближе мы не подойдем, кордоны. Не стану же я предъявлять удостоверение члена правительства.

– Брось, Мишель… – улыбается Дорик. Глаза у него горят, щеки раскраснелись. – Великое время, великие события… Поверь, сидя в Париже, ты бы умирал от скуки! Ну неужели ты не хочешь посмотреть живьем на своего врага?

Дорик достает из-за пазухи серебряную фляжку, откручивает крышечку.

– Брось кукситься! – он протягивает флягу брату. – Ты не рад моему приезду? Раз ты теперь Пинкертон, то тебе без помощника не обойтись!

– Я рад, что тебе все это кажется пинкертонщиной, – отвечает Терещенко, но из фляги отхлебывает, – только за сегодня мы получили предупреждения: одно от английского посольства, а другое от месье Палеолога в связи с приездом Ленина в Россию.

– На фронте, – говорит Дорик, – все проще. Есть враг, и он в тебя стреляет. А ты в него… Еще полгода – и мы додавим швабов. Теперь, когда вы у руля, я в это готов поверить. Наводите порядок в армии, Мишель, а я буду делать самолеты для фронта. «Терещенко-7» – это сила, это совершенно новый принцип! Мы этим летом пустим его в серию! Мы выиграем войну, и такие мелочи, как этот пораженец Ленин, тебя не будут интересовать. Прозит! За нашу победу!

Он тоже отпивает из фляжки.

– Что это? – спрашивает стоящая рядом злая женщина. Это она возмущалась закрытыми дверями Царской комнаты. – Коньяк? Дайте-ка глоточек!

– Да на здоровье! – Дорик протягивает коньяк соседке. – Ура, господа! Ура революции!

Его крик подхватывают. Над площадью несется сначала нестройное, а потом все более громкое «Ура!», «Да здравствует революция!».

Фляга переходит в ее руки, потом в руки к соседу, потом еще к одному – каждый делает глоток, передавая сосуд все дальше и дальше…

Вдоль платформы стоят солдаты. Всюду флаги, алые арки, разукрашенные золотом, приветственные надписи. В конце платформы – оркестр и люди с цветами, которые дико смотрятся в зимнем революционном антураже.

На въезде в длинную кишку вокзала показывается окутанный дымом паровоз. Люди на перроне оживляются. Оркестр подбирается, медные жерла извергают «Марсельезу». Гул идет по вокзалу, выплескивается на площадь, по которой все так же шарит прожектор.

Поезд останавливается. Из двери вагона первым выходит Ленин. Встречающие кидаются к нему. Появляются другие пассажиры. Вокруг них закипает людской водоворот. Толпа буквально несет Ульянова по перрону. Ревет оркестр, вьются флаги, салютуют солдаты, кричат «ура» и «да здравствует».

Один солдат говорит другому:

– А который из них Ленин?

– Вот тот, патлатый… – отвечает тот, кивая на Зиновьева.

– Не, – поправляет третий, высокий, с красным бантом на обшлаге шинели. – Вот тот! Маленький, в круглой шляпе, с бородкой… Он первый вышел, ему цветы вручали! Вот он – Ленин! А тот волосатый – хуй знает кто…

В дверях появляется Шляпников, один из ленинских соратников, восторженный и возбужденный:

– Позвольте! Дайте дорогу! Дайте ж дорогу, товарищи! – кричит он.

Топорщатся черные кавказские усы и брови Шляпникова, на лице крупной лепки торжество.

Мрачный, с вымученной вежливой улыбкой, Чхеидзе идет навстречу Ульянову.