– Мы постараемся справиться без кровопролития. Мы не царский режим, чтобы стрелять в собственный народ. Я согласен, что к зачинщикам придется применить силу, но сделать это надо по закону и безо всякой жестокости…

– Вы, господин Терещенко, очень храбрый человек. Или не до конца представляете себе последствия действий правительства. Ну, что ж… Вам решать. Вот, кстати…

Палеолог кладет на скатерть достаточно увесистый пакет, обвернутый в почтовую коричневую бумагу.

– Это вам. С приветом и наилучшими пожеланиями от нашего общего друга. Он просил передать на словах, что очень надеется на успех вашего предприятия.

– Вы увидите его по приезде?

– Думаю, да.

– Передайте, пожалуйста, что я его должник.

На деревянном настиле перрона стоят люди.

Это не толпа – делегация. Встречающие переговариваются между собой, стоят группами. Чуть поодаль – духовой оркестр. Уже тепло, на деревьях свежая зелень.

Появляется поезд – черный паровоз, зеленые вагоны, белые клубы пара.

Оркестр играет набившую оскомину «Марсельезу».

Паровоз останавливается, двери вагонов открываются, выпуская проводников.

Встречающая делегация идет к одному из вагонов.

По лесенке спускается невысокий человек с черными колючими глазами и пышной шевелюрой – Лев Троцкий. За ним по ступеням сходит женщина в шляпке по американской моде, с приятным, мягких очертаний, лицом, и двое мальчиков – чернявых, испуганных.

К Троцкому шагает мужчина в пенсне, лобастый, с крупными чертами – это Урицкий.

Они обнимаются.

– Здравствуй, Лев Давидович, – говорит мужчина в пенсне. – Здравствуй, дорогой! Заждались мы тебя!

– Здравствуй, Моисей Соломонович!

Мужчина в пенсне поворачивается к встречающим.

– Дорогие товарищи! Для тех, кто не знаком с легендой первой русской революции, представляю – Лев Давидович Троцкий!

Играет оркестр. Люди один за одним подходят пожать руку приезжему.

Несколько встречающих подхватывают чемоданы, помогают пройти женщине с детьми. Все садятся в машины. Автомобилей много, дорога перед маленьким вокзалом буквально заставлена ими.

Троцкий с Урицким садятся в один автомобиль, семья Льва Давидовича в другой.

Кавалькада трогается в сторону Петрограда.

Троцкий немного растерян, хотя чувствуется, что рад окончанию своего путешествия. Он то и дело глядит в окно. Несмотря на то, что уже начало мая, в некоторых местах, там где дорога насыпана по болотистым низменностям, пейзаж достаточно безрадостен.

– Ты не представляешь, как я рад, что ты приехал, – говорит Урицкий.

– Ты не представляешь, как я рад, что приехал, – отвечает Троцкий. – Честно говоря, когда нас сняли с парохода в Галифаксе, я подумал, что ближайшие лет пять мне Россию не увидеть. Я и забыл, какая она…

– Вспомнишь, – улыбается Урицкий. – Это быстро. Квартиру тебе сняли. Нашли охрану – Владимир Ильич распорядился. Там у нас один молодой человек едва не плакал: «Хочу работать у товарища Троцкого!»

– Грамотный?

– Бывший студент по фамилии Поклонский.

– Хорошо… Скажи мне, Моисей, только честно… Кто добился моего освобождения?

Урицкий пожимает плечами.

– Ты хочешь спросить, имел ли к этому отношение Гельфанд?

– Да. И это для меня важно.

– Парвус этим вопросом не занимался. – говорит Урицкий, закуривая папиросу.

Троцкий с явным облегчением откидывается на сиденье.