– Спорный тезис…

– Особенно для советского журналиста. Но мир живет по своим законам, не согласуясь с коммунистической идеологией.

– И разоблачать Ленина вы тоже собирались без всяких идеологических причин?

– Вы полагаете, что патриотизм мотивирует слабее партбилета? Тогда вы ошибаетесь! Я сделал все, чтобы большевики не пришли к власти. Но партию все-таки выиграли вы. Так не должно было случиться, но случилось…

– А как же историческая предопределенность? – спрашивает Никифоров доброжелательно. – Может быть, дело в ней? Мы, коммунисты, как вы знаете, отрицаем роль личности в истории. Был бы процесс, а личность найдется! Победа революции была неизбежна, любезный Михаил Иванович! Закономерная победа! Потому, что это объективный исторический процесс…

Терещенко сначала улыбается, а потом смеется. Сергей останавливает запись, дожидаясь, пока Михаил Иванович успокоится. Наконец Терещенко вытирает выступившие на глазах слезы.

– История, Сергей Александрович, это ряд случайностей, который только выглядит закономерностью. На самом деле то, что было до революции, во время революции, да и после нее, уж простите меня за откровенность, трагическое стечение обстоятельств.

– И вы простите меня, Михаил Иванович, но я думаю иначе.

– Думайте что хотите, месье Никифоров. Я хорошо помню эти дни. Я помню свое возмущение террором, который Протопопов обрушил на демонстрантов – тогда приказы расстреливать выступающих казались мне невообразимой жестокостью, преступлением. Я помню трупы, которые лежали на улицах и в подворотнях. Помню, как грохотали пулеметы и кричали раненые. Как цокали по булыжнику копыта конных полицейских… Знаете, я тогда только стал отцом и каждый выстрел в окрестностях Миллионной воспринимал, как нападение на свое гнездо. А стреляли часто и много… С одной стороны, я понимал, что иначе нельзя, а с другой… С другой… Я был либералом, заговорщиком, демократом… Мы все тогда были заговорщиками и демократами, а кто был не с нами, казался нам цепным псом режима, который себя изжил…

– Вот видите! – торжествующе вскрикивает Сергей. – Вы сами подтверждаете мои слова! Закономерность!

– Трагическая ошибка. Это не для записи, молодой человек, для вас лично. Если бы Россия остановилась на своем пути после Февраля, мы бы жили в другой стране. Но она не остановилась. Мы не сумели ее остановить. Mеa culpa, в том числе. Мы сами отдали Россию вашему Ленину. Сами. Письмо на освобождение Троцкого направил в Канаду лично Милюков. Я не знаю… Я до сих пор не знаю, что побудило его подписать сей странный документ, но именно это ходатайство привело в Россию одного из ее губителей. Кстати, меня тоже обвиняли в содействии Троцкому…

– Вас?!!

– Ничего удивительного. Я теснее всех был завязан на финансовое сообщество, постоянно ездил в Европу, собирая деньги на заем…

– И какое отношение все это имело к освобождению Льва Давидовича?

– Никакого, конечно! Но предполагалось, что я имел такую возможность…

Терещенко отпивает из бокала и улыбается, щурясь на весеннее солнце, как сытый кот.

– А я возможность такую имел, месье Никифоров. Для нас это было время славы… Представьте себе, что вы в вашем возрасте являетесь одним из самых богатых людей России, стоите у руля огромной страны, помогаете ей в трудную минуту своими знаниями, своими связями, своими деньгами. Вас уважают в Европе, с вами считаются на родине. Нет дела, которое вы провалили, самые сложные переговоры, самые изощренные комбинации вам по плечу.