Они поднимаются на крыльцо и стучат в дверь условным стуком.

Через некоторое время створка открывается и они проскальзывают внутрь.

Дверь им открыл невысокий бритый мужчина в цветастой рубахе-косоворотке. Света в коридоре нет. Трое пришедших переглядываются между собой. Человек, встретивший их на пороге, возвращается в комнату и уже оттуда говорит, слегка картавя:

– Что же вы, товарищи, стоите, не проходите?

– Владимир Ильич? – с удивлением спрашивает Подвойский. – Вы?

Все четверо сидят за столом. Окна занавешены, свет приглушен. На столе – пепельница с окурками, тарелка с недоеденными бутербродами, кружки с остатками чая.

– Весьма и весьма обнадеживает, – говорит Владимир Ильич.

– Моряки поддержат восстание наверняка, – кивает Антонов. – Приедут железной дорогой, если понадобится. Но об этом лучше скажет товарищ Невский, он ездил в Гельсингфорс по заданию «военки». В Финляндии войска распропагандированы, готовы к выступлению. А если говорить о Петроградском гарнизоне… Работа, проведенная военной организацией, была очень эффективна, Владимир Ильич. После митингов в июле и сентябре, после резолюций гарнизон на нашей стороне.

– А что скажете вы, товарищ Невский? – спрашивает Ленин, отмахиваясь от табачного дыма.

– Флот однозначно восстанет, – уверенно говорит Невский. – Но провести корабли в Петроград будет затруднительно, Владимир Ильич. Офицеров мы арестуем, но нужны опытные люди, чтобы провести флот сквозь минные поля… Только зря погубим корабли.

– Так не будем губить, – весело говорит бритый и от этого моложавый Ленин. – У нас же есть один корабль – «Аврора».

Он подмигивает Невскому.

– Товарищ Подвойский?

– Да, Владимир Ильич?

– Что скажете?

– Что скажу? – Подвойский давит папиросу в пепельнице. – Скажу, что все складывается превосходно. Настолько хорошо все складывается, что хочется спросить, а в чем подвох?

– И в чем подвох? – спрашивает Ульянов.

– Мы придаем большое значение частям с фронта, Владимир Ильич, – поясняет Подвойский. – Но на то, чтобы их подтянуть, нужно время. Части, расквартированные в Петрограде, настроены революционно, но те, кто выступал на нашей стороне во время летних событий, дезорганизованы, частично расформированы, что может стать для нас роковым фактором. А Керенский вполне может опереться на сводные отряды и реакционные армейские части. Таких немало, Владимир Ильич.

– И? – спрашивает Ленин.

– Нам нужно время. Рабочих надо вооружить, они требуют, чтобы их вооружили для решительных действий! Хорошо было бы отложить восстание, дать нам время подготовиться! Через дней двадцать мы будем значительно сильнее, чем сейчас!

– Отложить восстание? – переспрашивает Ленин.

– На пару недель, – подтверждает Подвойский. – Вы бы посмотрели, Владимир Ильич, какие орлы сейчас тренируются на даче Дурново! Какой тир мы им организовали! Как наша Красная гвардия научилась ходить в штыковую атаку! Настоящий передовой отряд рабочего класса!

– Это, конечно, прекрасно, товарищ Подвойский, – говорит Ленин зло. – За подготовку Красной Гвардии вам, Николай Ильич, отдельная партийная благодарность! Но откладывать восстание мы не дадим! Отложить восстание в тот момент, когда весь народ ждет от нас, большевиков, решительных действий – это архиглупость! Вы, батенька, отдаете себе отчет, что народные массы не могут быть вечно в ожидании? Вы мне лучше скажите, а кто командует рабочими дружинами? Частями Красной гвардии? Что за люди? Что за командиры?

– Прекрасные командиры, Владимир Ильич, проверенные партийцы, опытные агитаторы!

– Зачем нам опытные агитаторы? – спрашивает Ленин, прищурившись.