По площади за баррикадой из дров бродят юнкера. Они похожи на гуляющих юношей, а не на армейские подразделения. Двое даже гоняются друг за другом, играя в салочки.

Один из них поднимает голову и видит силуэт Маргарит на фоне освещенного окна. Юноша машет ей рукой.

Маргарит видит его лицо, освещенное светом костра, красное от холода, безусое, поверх фуражки башлык – и поднимает руку в ответ, словно прощаясь.

За столом министры Временного правительства.

Стол сервирован с той же тщательностью, что и завтрак Керенского утром. Белоснежные скатерти, салфетки, серебряные приборы, дорогой фарфор с царскими вензелями, хрустальные бокалы и графины, несколько бутылок вина. Меню в этот раз простое, революционно скромное: суп-консоме, рыба да артишоки.

Настроение за трапезой невеселое, но беседы все же идут. Голоса приглушены, но спокойствия в атмосфере нет и близко – напряжение в каждом жесте. Только официанты в царских ливреях неспешны и невозмутимы.

В столовую стремительно входит Терещенко.

– Товарищи! В штаб округа только что поступил ультиматум! Военно-революционный комитет требует от нас немедленной капитуляции! В противном случае крейсер «Аврора» откроет огонь по Зимнему дворцу! Прошу всех немедленно спуститься на второй этаж, в кабинет товарища Коновалова.

Разговор в кабинете идет на повышенных тонах. Все время входят и выходят люди в мундирах, то один, то другой министр бежит в соседнюю комнату к единственной действующей телефонной линии.

Присутствует приглашенный для консультаций адмирал Вердеревский.

– Дмитрий Николаевич, – спрашивает у него Малянтович, – что грозит Зимнему, если «Аврора» откроет огонь?

– Он станет грудой развалин, товарищи, – говорит адмирал как всегда спокойно.

– Угроза реальна? – обращается к адмиралу Терещенко.

– Несомненно, Михаил Иванович, целиком и полностью. У крейсера башни выше мостов. Огонь ее шестидюймовых орудий может уничтожить Зимний, не повредив ни одного здания, кроме дворца. Скажу как флотский – очень удачно здание расположено. Прицел хороший, не промажешь.

– Успокоили… – говорит Терещенко.

– Ну уж как есть, – отзывается Вердеревский. – С флотом шутки плохи, товарищи министры. Я бы рекомендовал на всякий случай сменить дислокацию. Перенесите совещание в комнату с окнами на внутренний двор. Будут шансы уцелеть при первом залпе из главного калибра.

– Вы оптимист, адмирал, – качает головой Малянтович. – Товарищи, предлагаю перейти в кабинет генерала Левицкого. Он имеет окна во двор.

– Как мы ответим на ультиматум? – спрашивает Кишкин. – Товарищи! Они ждут ответа!

– Никак, – отвечает Коновалов. – Мы – законная власть в этой стране! Кто они такие, чтобы ставить нам ультиматумы?

– Дмитрий Николаевич, – негромко говорит Терещенко Вердеревскому, – хочу вам напомнить: в июле вы говорили, что негоже вовлекать флот в политическую борьбу.

– Упрекаете, что не исполнил тогда приказа привести флот в Петроград против большевиков?

– Сегодня они привели в Петроград флот против нас, адмирал.

– Мне жаль, Михаил Иванович, но если бы я принимал решение еще раз, то оно было бы таким же…

Мужчины вместе со всеми выходят в коридор.

– Я завидую вашей убежденности, адмирал, – говорит Терещенко. – Похоже, что я теряю остатки веры в торжество либеральной идеи.

– Жаль, – отвечает Вердеревский. – Это очень неприятно – разувериться в вашем возрасте.