Шествие молчит.

Старший тянет из кобуры револьвер.

– Кру-гом! – командует он.

Прокопович и первые ряды колонны исполняют команду. Вслед за ними поворачиваются и остальные.

– Шаааагом арш! – выкрикивает старший.

Шествие трогается с места в обратном направлении. Идут молча, подавленные.

Один из депутатов, шагающих рядом с Прокоповичем, зло говорит:

– Умереть не умерла, только время провела…

Никто не смеется.

Патруль смотрит вслед уходящим депутатам.

– Это ж надо… – матрос харкает на мостовую. – Поддержку они оказывают… Блядь, гниды…

Старший улыбается.

– Чо ругаешься, Кулагин? Эт хорошо, что они такие. Были бы без страха – было б хуево. Пусть, блядь, боятся! Пусть, суки, дрожат перед народом…

Временные казарменные помещения на первом этаже

Кишкин, Терещенко, Коновалов, Багратуни, Рутенберг разговаривают с представителями казачьей сотни.

Сотник, солидный мужчина – бородатый, рассудительный, неторопливый. За ним – вертлявый чернявый казачок с хитрыми близко посаженными глазенками и второй – средних лет, русый, со шрамом от резаной раны на щеке.

Говорить поставлен сотник.

– Мы, вашевысоко… товарищи— министры, решение приняли. Уходить будем.

– Вы же военный человек… – упрекает его Кишкин.

– Человек-то я военный, – отвечает сотник, – но, когда мы сюда шли, нам сказок наговорили… Врали с три короба, мол, тут чуть ли не весь город с образами на защиту стал, все военные училища, артиллерия… Мы и пришли. Мы за народ пришли стоять!

– А тут только жиды да бабы! – выскакивает из-за спины у сотника чернявый. – Да и правительство наполовину из жидов!

– Погодь! – отодвигает его сотник. – Я доскажу. Нету тут народа, товарищи-министры. Народ не с вами. Русский народ-то там, с Лениным остался…

Казарменные помещения на первом этаже

Казаки ушли, министры и Багратуни с адъютантами остались.

Вокруг загаженный, заплеванный пол, мусор, грязь, втоптанные в дорогой паркет окурки.

– И что теперь? – спрашивает Коновалов у Багратуни.

Тот пожимает плечами.

– У нас не так много возможностей. Первый этаж оставлять без охраны нельзя. Поставим сюда увечных воинов и ударниц…

– Дожились, – зло говорит Рутенберг. – Вы уж простите меня за резкость, господа, но это ж надо было все так эпически проебать! Ну, просто – все! Армию, флот… Они нас голыми руками возьмут!

– Оставьте, Петр Моисеевич, – отвечает Кишкин. – Они нас и так и так возьмут голыми руками. Если Керенский не успеет вернуться в Петроград со своими самокатчиками, то этой ночи нам не пережить…

Рутенберг и Терещенко обмениваются взглядами.

За дровяными баррикадами все больше и больше людей с оружием. Это уже не одна и не две сотни человек. Солдаты, матросы, рабочие – кого тут только нет. Все вооружены.

Перед главным входом в Зимний обложены мешками и дровами – три оставшихся орудия. Возле них – замерзшие расчеты. Стволы наставлены на толпу, но ее, похоже, это не смущает.

Со стороны площади слышатся одиночные выстрелы. Несколько пуль попадает в мешки баррикад.