– Отойдите от боковых окон, – приказывает Куропаткин. Он снова в коридоре, весь обсыпанный пылью, с карабинов в руках. – Сейчас…

Снаряд проламывает стену. Вспышка. Грохот. Летят осколки кирпича. Над забаррикадированным оконным проемом дыра от трехдюймовки.

Полковник встает с пола, отряхиваясь от кирпичной крошки.

– Убитые? – кричит он.

Дым рассеивается.

– Трое, – отвечает ему прапорщик. Он сидит под проломом, держась за раненое плечо. Рядом с ним на осколках битого камня мертвые юнкера.

Еще один снаряд пробивает стену рядом с первым.

– Заряжай!

– Целься!

– Пли!

Пушка подпрыгивает, плюет пламенем.

Снаряд попадает в стену училища, рядом с окном на первом этаже.

Куропаткин рядом с телефоном.

– Да! Расстреливают из орудия! Прямой наводкой! Прошу помощи! Мы не продержимся до подхода войск… Я понимаю, что вы сами в окружении, подполковник. Но у вас там тихо, а меня из трехдюймовки херячат! Если их не выбить с позиции, то через час тут будет некого хоронить!

Бой. Броневик по-прежнему прикрывает центральный вход в здание станции.

Очередная атака ВРК захлебывается. Затишье. Из броневика выбирается поручик Дубов, пригибаясь, перебегает к дверям и скрывается за ними.

Там его встречают осажденные.

– Ребята, – говорит Дубов. – У нас с боеприпасом беда – несколько коробок осталось. Что в штабе? Подвезут патроны?

– Штаб в окружении.

– Значит, патронов не будет. Ну так сами съездим – до манежа и обратно! – улыбается поручик. – Нам не привыкать. Как закончатся, придется на прорыв идти. Продержитесь часик без нас?

– Попробуем.

– Ну и ладненько, – улыбается Дубов. Лицо у него черное от пороховой гари, а улыбка хорошая, белозубая. Вокруг глаз следы от очков-консервов. – Я обратно, за инструмент! Сыграем большевичкам «железную фугу»! Жаль, нот маловато!

Полковник Полковников, комиссар Комитета Спасения Мартьянов глядят из окна на окружившие здание отряды солдат Павловского полка и дружинников-красногвардейцев. Прямо перед фасадом установлены четыре трехдюймовых орудия. На флангах стоят бронемашины.

– Ну, комиссар, – говорит Полковников, закуривая, – решать придется: сейчас или никогда.

Он бледен, но рука, держащая папиросу, не дрожит. Глаза злые, рот сжат.

– Боюсь, что раздавать прокламации поздновато. Вы их хотели разагитировать? Переманить на нашу сторону?

– Вы видели другой выход? – спрашивает Мартьянов. – Я верю в силу пропаганды. Начните стрелять в них, и нас раздавят – снесут замок до фундамента.

– Вы, комиссар, как и я, верите в силу оружия. Зачем себя обманывать? Пропаганда, агитация – это все хорошо до того, как начали стрелять. Что делаем, комиссар? Умираем или сдаемся?

– Не хотите принимать решение самостоятельно?

– Не хочу, – кивает Полковников. – Поражение – всегда сирота.

Мартьянов гасит окурок в пепельнице.

– Какие шансы у нас дождаться помощи Краснова?

– Павловский полк, дружинники, два броневика, четыре трехдюймовки? Нулевые.

– Уйти с боем? На воссоединение с Владимирским училищем?

Полковников грустно качает головой.

– Нет шансов. Нас перестреляют.