– Я знаю. Завтра иду к мадам Мережковской.

– Она тоже терпеть меня не может и не станет помогать.

– Она сказала мне об этом в лицо, но выручила твоя дружба с Савинковым. Завтра у Мережковских будет Горький, я хочу попросить его принять участие в твоей судьбе. Можно попросить подписать письмо от литераторов – Блок, Белый, Гликберг. Ты столько сделал для русской культуры, что Горький просто обязан тебе помочь! Он влиятельный человек в среде большевиков…

Терещенко грустно улыбается.

– Литература, поэзия, искусство… Как давно это было… Звучит как насмешка.

– Нужно использовать любой шанс, самый маленький, самый слабый… Мне надо идти, любимый. Рене могут лишить права на работу в России, если узнают, что он меня сюда провел…

Рука Маргарит сжимает ладонь Терещенко.

– Я люблю тебя, Маргарит…

– И я тебя. Все будет хорошо, Мишель.

Дверь за ней закрывается. Гремят запоры.

Раздается звонок в двери.

Зинаида Гиппиус впускает в дом Маргарит Ноэ.

– Здравствуйте, мадемуазель, – приветствует она гостью весьма и весьма холодно. – Раздевайтесь. Алексей Максимович уже здесь.

– Я понимаю, – говорит Маргарит, снимая шубу, – обращаться с просьбой сразу будет неудобно. Или вы предупредили, что я приду ходатайствовать?

– Наш народный гений избегает компаний, где его могут о чем-то попросить. Не любит отказывать, и рисковать своей шкуркой ему не по нраву. Он, как жена Цезаря, должен быть вне подозрений. Выберите момент и спрашивайте. Все свои, все все понимают. В начале ноября здесь были жены Коновалова и Третьякова с тем же вопросом. Вы их знаете?

– Видела несколько раз. Я мало общалась с семьями коллег Мишеля.

Гиппиус слегка приподнимает бровь.

– Понимаю. Проходите, мадемуазель Ноэ.

Издевательское «мадемуазель» Гиппиус слегка подчеркивает, но Маргарит никак не реагирует на это.

– Каков, если не секрет был ответ Горького?

Гиппиус пожимает плечами.

– Естественно, он ушел от ответа.

– И?

– И ничего не предпринял.

На столе самовар, чайник с заваркой, чашки и даже лимон. Рядом тарелка с печеньем, немного нарезанного сыра.

Во главе стола – Мережковский. Рядом с ним – Горький. Он какой-то темный, похожий нерусского, с падающей челкой, из-под которой сверкают черные блестящие глаза.

– Мадемуазель Ноэ, – представляет гостью Гиппиус.

Мережковский встает и, поцеловав Маргарит руку, усаживает ее, пододвигая стул

– Я вас где-то видел, – говорит Горький глухим лающим голосом. – Память на лица у меня превосходная, никогда не забываю людей.

– Я в Петрограде с начала войны, – говорит Маргарит на русском. – Бывала с мужем и в Москве, и в Киеве. Но представлены мы не были, Алексей Максимович. Только слышала о вас.

– Как зовут вашего мужа, мадемуазель? – лает Горький.

Маргарит обменивается быстрым взглядом с Гиппиус, та едва заметно кивает: мол, что поделаешь, говорите.

– Мой муж – Михаил Терещенко, месье Горький.

Горький с упреком смотрит на Гиппиус.

– Nobless oblige! – говорит та. – Хотите чаю, Маргарит?

– Наслышан о вашем супруге, – выкашливает Горький.

Голос у него удивительно неприятный, шершавый. Слова произносятся отрывисто, с придыханием.

– Покровитель изящных искусств… А, вспомнил! Мне упоминали его в связи с Шаляпиным и Дягилевым! Концерты в Каннах!

– Ему принадлежало издательство, – добавляет Мережковский.