– Вы пока постойте в стороне, – говорит Бертон. – Я распоряжусь насчет багажа.

Супруги отходят в сторону.

– Не спорь со мной, – отрезает Терещенко. – Я принял это решение, ты должна подчиниться.

– Это потому, что тебе больше не нравится спать со мной?

– Марг, ты умная женщина, но почему же ты иногда ведешь себя, как круглая дура?!

– Потому, что я не вижу причин расставаться с тобой, муж мой. Особенно после того, что с нами случилось за последний год!

– О Господи! – Михаил на миг устремляет взгляд в небо. – Дай мне силы! Хорошо, Марг. Причин этих как минимум две. В ту ночь, когда я попросил тебя ночевать не дома, мы с Ларсом убили двух агентов Ленина.

– Что?!! Что вы сделали?

– Застрелили их, а трупы сбросили в фьорд.

– О Господи, – шепчет Маргарит.

– Но это еще не все причины. Я не планировал тебе сообщать, но в Москве был убит Дарси. Догадываешься, кто мог отдать приказ убить Дарси?

– О Боже…

Глаза Марг наполнятся слезами.

– Дарси убит?

– Да.

– Это ты убил его, Мишель…

Она начинает плакать. Терещенко обнимает жену. Мими, воспользовавшись удобным случаем, обнимает их обоих.

– Я волнуюсь о вас, – шепчет Терещенко. – Я не хочу, чтобы вас убили. Я виноват, Марг. Я недооценил этих мерзавцев. Я виноват и перед тобой, и перед Дарси. Я кругом виноват! Но я ничего не могу изменить… Если бы я мог, то все бы было иначе. Но я ничего не могу. Уезжай, я приеду, как только французы дадут мне визу. А сейчас… Сейчас самое безопасное место – это вдали от меня, понимаешь?

Гудит пароходная сирена. У выхода из гавани видна корма уходящего судна. За ней вьются чайки.

Терещенко и Бертон стоят на пирсе, глядя вслед кораблю.

– Так будет спокойнее, – говорит Терещенко.

– Несомненно, – отзывается Бертон.

Оба закуривают.

Они последние люди на пирсе – двое, стоящие на краю и глядящие на море и чаек.

– Ты не спросил ее? – интересуется Бертон.

Терещенко качает головой.

– А зачем? Я знаю. Она знает, что я знаю. Она должна была сказать мне сама.

– Что ты собираешься делать дальше?

– С ней? Пока не знаю.

– А с жизнью?

– Тоже не знаю, Ларс.

Терещенко и Никифоров сидят на веранде ресторанчика за ветрозащитным экраном. Вечер. Море уже скрылось в темноте. Прохладно.

– Получилось глупо, – говорит Терещенко, набрасывая на плечи пальто. – Я сам отправил во Францию Марго, приезд матери и наша с ней ссора порвали мои связи с семьей. В общем, если кто-то станет рассказывать вам, что одиночество – это лекарство, не верьте. Одиночество – это мука. Это болезнь. Посадите человека деятельного, привыкшего работать 25 часов в сутки, в клетку и расскажите ему, что это хорошо.

– Вы заскучали?

– Это неверное слово. Я – затосковал. Я был готов выть от невостребованности! Судебные приставы уже кружили вокруг меня, арестовывали активы, но основное мое достояние было захвачено более суровой исполнительной службой – большевиками. Я не был нищим в понимании обычного человека, но я был беден как церковная крыса в собственных глазах.

– Значит, в вашей ненависти к нам есть меркантильный оттенок? – спрашивает Никифоров.

– Несомненно! Когда все сделанное твоей семьей и тобой самим забирает кучка мошенников и авантюристов, это переносится весьма тяжело.