– И вас не арестовали? Не сослали в Сибирь? Не расстреляли? – удивляется Никифоров. – Странный какой-то у вас был заговор!

– Если бы император умел расстреливать с такой легкостью, как ваш Ленин, возможно, ничего бы с ним не случилось. И сегодня в России правили не бонзы от вашей партии, а кто-то из его наследников.

Никифоров качает головой.

– Вы строили против него заговоры, а теперь жалеете о самодержавии?

– Да, – отвечает Терещенко зло. – Жалею. Конституционная монархия – вот что было нужно России. Просвещенная конституционная монархия, а не диктатура, которую вы по недоразумению назвали пролетарской. У самодержавия были правила, у вас никаких правил не было – только революционная целесообразность. Вы не стеснялись убивать безо всяких рефлексий…

– Однако вы живы! – примиряюще произносит Никифоров.

– Значит, убить меня на тот момент было нецелесообразно, – парирует Михаил Иванович. – Или не получилось…

– А пытались?

Терещенко, не удержавшись, фыркает.

– Не один раз…

– Простите, Михаил Иванович, я ни в коей мере не сомневаюсь в ваших словах, – начинает Никифоров вежливо, – но мне трудно представить ситуацию, в которой… в которой…

– В которой бы меня в конце концов не достали бы?

Сергей улыбается, но улыбка кривая – он не знает, как вести разговор дальше.

– Ну, что-то вроде того…

– Если честно, – говорит Терещенко, – я и сам не знаю. Я ведь не умею бегать от смерти, месье Никифоров. Все эти шпионские игры, террористы, ледорубы… Меня должны были убить еще в семнадцатом. У Ленина на мой счет были свои планы…

– Однако приказ о вашем освобождении из Петропавловской крепости подписан его именем.

– Это не его милость и не моя заслуга.

– А чья?

– Моей жены и моей матери.

– При чем тут они?

Терещенко улыбается. Это странная улыбка – горькая и одновременно мечтательная.

– О, это совершенно уникальная история, мы обязательно до этого дойдем… Еще бутылку?

– Не откажусь.

Официант спешит к ним, повинуясь жесту Михаила Ивановича.

– В то утро, когда ко мне приехал Гучков, – говорит Терещенко, доставая из портсигара очередную сигарету, – мы еще не понимали, что Рубикон перейден…

Огромная толпа, заполняющая проспект от края до края, катится по Невскому проспекту. Над толпой транспаранты «Долой царя!», «Хлеба, мира, свободы!», «Да здравствует республика!», «Долой правительство!». Навстречу им выдвигается несколько рот солдат и казачья полусотня. Солдаты выстраиваются в боевой порядок и изготавливаются к стрельбе. Толпа продолжает надвигаться – в ней рабочие, студенты, женщины, много молодых людей, есть и старики.

«Хлеба! Хлеба!» – скандирует толпа.

Солдаты берут винтовки наизготовку.

Казаки, переглядываясь между собой, выезжают между толпой и солдатами, начинают гарцевать, закрывая людей от направленных на них стволов.

Что-то кричит офицер, командующий ротой, но солдаты опускают оружие.

«Армия с народом! Армия с народом!» – скандирует толпа.

Ритм ей задает молодой студент с красным знаменем в руках. Он машет флагом, толпа кричит, казаки уже не закрывают ее от солдат, в этом нет необходимости.