Когда они поели лукового супу и холодного мяса, Джи Даблью сказал:

- Поднимемся на Холм и попросим Фредди сыграть нам какие-нибудь песни.

- Я думала, что вам там не нравится, - сказала Элинор.

- Так оно и есть, дорогая, - сказал Джи Даблью, - но я люблю старые французские песни.

Элинор казалась недовольной и сонной. Эвелин хотелось, чтобы она и мистер Расмуссен ушли домой; если бы она могла поговорить с Джи Даблью с глазу на глаз, это было бы так интересно.

У Фредди было почти пусто и очень холодно, шампанского они не пили, и никто не притронулся к заказанным ликерам. Мистер Расмуссен сказал, что Фредди похож на одного старого золотоискателя, с которым он был знаком в горах Сангре-де-Кристо, и начал рассказывать длинную историю про Долину Смерти, которую никто не слушал. По пути домой в старом, пахнувшем плесенью двухцилиндровом такси все озябли и клевали носами и молчали. Джи Даблью захотелось выпить чашку кофе, но все рестораны и кафе были уже закрыты.

На следующий день мистер Расмуссен позвонил Эвелин на службу и пригласил ее завтракать, и она с большим трудом придумала отговорку, чтобы не пойти. С тех пор мистер Расмуссен, казалось, появлялся всюду, где она бывала, посылал ей цветы и билеты в театр, заезжал за ней на автомобиле, посылал ей синие пневматички с нежными словами. Элинор дразнила Эвелин ее новым Ромео.

Потом в Париже появился Пол Джонсон, получивший стипендию в Сорбонне, и повадился ходить к ней под вечер на рю-де-Бюсси, он приходил, садился и молча и уныло глядел на нее. Он и мистер Расмуссен сидели в гостиной и говорили о хлебном и мясном рынке, покуда Эвелин одевалась, чтобы поехать куда-нибудь с кем-нибудь другим, чаще всего с Элинор и Джи Даблью. Эвелин заметила, что Джи Даблью встречается с ней не менее охотно, чем с Элинор, это потому только, говорила она себе, что хорошо одетые американки большая редкость в Париже и что Джи Даблью приятно показываться с ними и приглашать их к обеду, когда с ним обедают какие-нибудь важные люди. Она и Элинор в последнее время разговаривали друг с другом натянутым, нервным, саркастическим тоном, только изредка, когда оставались одни, они болтали, как в былые времена, и смеялись над разными людьми и событиями. Элинор не упускала случая поиздеваться над ее поклонниками.

В один прекрасный день к ней на службу явился ее брат Джордж в серебряных капитанских погонах. Мундир сидел на нем как перчатка, краги сверкали, и он носил шпоры. Он был прикомандирован к британской контрразведке и только что вернулся из Германии, где служил переводчиком в штабе генерала Мак-Эндрюса. Он собирался поступить весной в Кембридж и всех называл арапами и жульем и сказал, что еда в ресторане, куда его повела Эвелин, просто класс. Когда он ушел, сказав ей на прощанье, что все ее взгляды - сплошная мура, она расплакалась.

Когда она вечером шла со службы, грустно думая о том, каким невыносимым фатом и солдафоном стал Джордж, ей встретился под аркадами рю-де-Риволи Расмуссен, он нес клетку с заводной канарейкой. Это было чучело канарейки, ее нужно было завести снизу, под клеткой, и тогда она махала крыльями и пела. Он задержал Эвелин на углу, и канарейка запела.

- Я пошлю ее домой ребятишкам, - сказал он. - Я в разводе с женой, но детишек я обожаю, они живут в Пасадене. У меня была очень несчастливая жизнь.

Потом он пригласил Эвелин в бар "Риц" пить коктейль. В баре они встретили Роббинса с какой-то рыжеволосой газетной корреспонденткой из Сан-Франциско. Они сидели вдвоем за плетеным столиком и пили коктейль. Бар был переполнен.

- Кому нужна Лига Наций, если в ней будет распоряжаться Великобритания со своими колониями? - ворчливо сказал мистер Расмуссен.

- А вы не думаете, что все-таки лучше какая ни на есть лига, чем ничего, - сказала Эвелин.