- Это не так, Дик, - сказала она медленно.

Они долго стояли бок о бок, не глядя друг на друга, глядя на дождь, барабанящий в темные крыши, и на тускло мерцающие полосы улиц. Она заговорила дрожащим, ломким голосом:

- Ты хочешь сказать, что ты меня больше не любишь?

- Разумеется, я тебя люблю, я не знаю, что такое любовь... Я думаю, я люблю всякую хорошенькую девушку... и в особенности тебя, душенька. - Дик слышал свой голос - он звучал, как голос постороннего человека. - Мы чудесно проводили с тобой время. - Она осыпала поцелуями его шею над тугим воротником кителя. - Но пойми, дорогая, я не могу содержать ребенка, покуда моя карьера не определилась, и мне необходимо помогать матери; Генри совершенно безответственный человек, на него нельзя рассчитывать. Ну, тебе пора домой, уже поздно.

Когда они вышли на улицу, дождя уже не было. Вода журчала в водосточных трубах и мерцала в сточных канавах под уличными фонарями. Вдруг она хлопнула его по спине, крикнула: "Пятнашка!" - и побежала. Ругаясь про себя, он бросился догонять ее. Он потерял ее из виду на какой-то маленькой площади, отчаявшись найти ее, решил идти домой, как вдруг она выскочила из-за каменного феникса на краю фонтана. Он схватил ее за руку.

- Перестань дурачиться, - сказал он грубо. - Неужели ты не видишь, что мне не до того?

Она заплакала.

Когда они дошли до ее дома, она вдруг обернулась к нему и сказала серьезным тоном: "Слушай, Дик, может быть, нам удастся избавиться от ребенка... Я начну ездить верхом. Говорят, это помогает. Я тебе напишу... Право же, я вовсе не хочу мешать твоей карьере... Я знаю, тебе необходимо заниматься поэзией... Тебе предстоит большое будущее. Если мы поженимся, я тоже буду работать.

- Энн-Элизабет, ты замечательная девочка, может быть, мы еще как-нибудь устроимся, если только не будет ребенка. - Он взял ее за плечи и поцеловал в лоб.

Она вдруг запрыгала и запела, как ребенок:

- Ах как чудно, ах как чудно, ах как чудно, мы поженимся.

- Ну, будь же чуточку серьезней, дитя мое...

- Да уж куда серьезней... - сказала она медленно. - Знаешь, не заходи ко мне завтра... У меня масса работы, надо ревизовать провиантские склады. Я напишу тебе в Париж.

Вернувшись в гостиницу, он с каким-то странным чувством надел пижаму и лег в кровать, в которой днем лежал с Энн-Элизабет. В кровати были клопы, и в комнате плохо пахло, и он провел прескверную ночь.

В поезде по дороге в Париж Эд все время заставлял его пить и болтал о революции и о том, что ему известно из достоверных источников, будто первого мая итальянские профессиональные союзы захватят все фабрики. Венгрия стала красной, Бавария тоже, на очереди Австрия, затем Италия, затем Пруссия и Франция, американские войска, отправленные в Архангельск воевать с русскими, взбунтовались.

- Это мировая революция, мы чертовски счастливые люди, что живем в такое время, и нам чертовски повезет, если мы уцелеем.

Дик проворчал в ответ, что не разделяет его точки зрения: союзники крепко держат вожжи.

- А я думал, Дик, что ты за революцию, ведь это единственный способ раз и навсегда покончить с этой проклятой войной.

- Война уже кончилась, а все эти революции не что иное, как война навыворот... Тем, что ты перестреляешь всех твоих оппонентов, ты не остановишь войны, а только затеешь новую.

Они разгорячились и завязали ожесточенный спор.

- А я думал, что ты монархист, Эд.

- Я был монархистом... покуда не увидел итальянского короля. Я стою за диктатора, за вождя на белом коне.

Они завалились спать, злые и пьяные.