- Знаете, дорогая моя крошка... вы спасли мне жизнь. Ве-ве-весной меня всегда преследует мысль о самоубийстве, если только я не в-в-влюблен... Я почувствовал себя... э-э... старым и безлюбым. Все это надо изменить.

- Я себя чувствовала точно так же.

- А что случилось?

- Может быть, я вам потом расскажу, а может быть, и нет. - Ей сегодня почти нравились его длинный нос и длинный подбородок. - Кроме всего, я так голодна, что не в состоянии разговаривать.

- Я буду говорить за вас и за себя, - рассмеялся он. - Я лю-лю-люблю побо-бо-болтать... и я вас угощу таким обе-бе-дом, какого вы в жизни не ели.

Всю дорогу он бойко болтал о мирной конференции и о той тяжелой борьбе, которую пришлось вести президенту, чтобы отстоять свои принципы.

- Окруженный всевозможными темными интригами, источающими яд призраками тайных договоров, имея противниками двух опытнейших и бессовестнейших дипломатических мошенников Старого Света... он продолжал бороться... Мы все продолжали бороться... Это величайший в истории крестовый поход; если мы победим, на нашей планете будет житься легче, если проиграем, то она станет добычей большевизма и черного отчаяния... Вы можете представить, Энн-Элизабет, как отрадно было услышать в телефонной трубке ваш звонкий голосок, звавший меня отдохнуть хотя бы ненадолго от всех этих забот и ответственности... О чем говорить! Ведь ходят даже слухи, что президента пытались отравить в отеле "Мюрат"... Только президент да еще несколько его соратников и преданных приверженцев борются за честь, за человеческое достоинство и здравый смысл, не забывайте этого ни на минуту...

Он говорил и говорил, словно репетируя публичную речь. Дочка смутно слышала его голос, словно он говорил с ней по испорченному телефону. Да и самый день - крошечные пагоды цветов на каштановых деревьях, толпы, разодетые дети, флаги на фоне синего неба, улицы, за деревьями красивые дома с лепными фасадами и чугунными балконами и вымытыми окнами, сияющими в лучах майского солнца... Париж казался маленьким и ярким и очень далеким, точно ландшафт, наблюдаемый сквозь удаляющие стекла бинокля. Когда им подали обед в просторном сверкающем ресторанном саду, опять она испытала то же самое: не почувствовала вкуса того, что ела.

Он заставил ее выпить очень много вина, и через некоторое время она услышала свой голос - она заговорила с ним. Она никогда еще так не говорила с мужчиной. Он казался таким понятливым и милым. Она рассказывала ему про папу, и как ей тяжело было расстаться с Джо Уошберном, и как на пароходе по пути в Европу ей вдруг показалось, что жизнь начинается заново...

- Понимаете, со мной случилось что-то странное... Я всегда со всеми отлично ладила, а теперь ничего не выходит. В римском отделении ПБВ я не поладила с этими старыми дурами, подружилась с одним молодым итальянцем, он учил меня ездить верхом, и с ним тоже не поладила. А капитана Севеджа помните - того, что пустил нас в Италии в свое купе, мы еще ездили с ним в Тиволи... - У нее зашумело в ушах, когда она заговорила о Дике. Сейчас она все расскажет мистеру Берроу. - Мы так полюбили друг друга, что даже обручились, а теперь я с ним поссорилась.

Длинное бугристое лицо мистера Берроу наклонилось к ней над столом. Когда он улыбался, обнаруживалась широкая щель между передними зубами.

- Как вы думаете, Энни, крошка, вы могли бы хоть капельку полюбить меня?

Он протянул к ней через стол свою костлявую руку с вздутыми венами. Она засмеялась и склонила голову набок.

- Мы, кажется, и так довольно хорошо относимся друг к другу.

- Я был бы счастлив, если бы вы могли... Стоит мне взглянуть на вас, и я уже счастлив... Я в данный момент так счастлив, как не был счастлив уже много лет, если не считать того мо-мо-мента, когда был подписан устав Лиги Наций.