— Извини, — сказал я в тысячный раз.

Я уставился в окно на коричневые поля с одиноко торчащими коричневыми деревьями и кусками коричневой изгороди. Мы подъезжали к цыганскому табору.

Келли включил радио, «Бэй Сити Роллерс» исполнили «Я весь, я всю тебя люблю», и он снова выключил приемник. Я смотрел поверх его головы на пролетавшие мимо остовы фургонов и думал, что бы сказать.

До самого Лидса никто из нас не проронил ни слова. Мы припарковались под аркой, недалеко от здания, где находилась редакция «Пост». Келли заглушил двигатель и вытащил бумажник.

— А с этим что будем делать?

— Пятьдесят на пятьдесят?

— Ладно, — ответил Келли, пересчитывая десятки. Он протянул мне пять купюр.

— Спасибо, — сказал я. — А что с твоей машиной?

— Хадден сказал, чтобы я ехал на автобусе. Сказал, что тебе потом все равно сюда возвращаться, так что ты сможешь меня подвезти.

Черт, скорее всего, так он и сказал.

— А что?

— Да так, ничего. Просто спросил.

— Мы живем в Век журналистских расследований, и Барри Гэннон был одним из тех, кому мы этим обязаны. Там, где он видел несправедливость, он требовал справедливости. Там, где он видел ложь, он требовал правды. Барри Гэннон задавал важные вопросы важным людям, потому что он верил, что Великий Британский Народ имеет право быть в курсе дела. Барри Гэннон сказал однажды, что правда может сделать нас только богаче. Его преждевременный уход сделал всех, кто ищет эту правду, намного беднее.

Билл Хадден выглядел маленьким и измотанным за своим письменным столом. Он снял очки и поднял глаза. Я кивнул, думая, сколько разных вещей Барри Гэннон говорил за столькими кружками пива. Одну из своих поговорок он привез из Индии — про слона, трех слепцов и истину.

Выдержав вежливую паузу, я спросил:

— Это пойдет сегодня?

— Нет. Подождем результатов дознания.

— Почему?

— Ну ты же знаешь, как это бывает. Оно может показать все, что угодно. Ну как тебе?

— Очень хорошо.

— Тебе не кажется, что это слишком уж похоже на панегирик?

— Совсем нет, — ответил я, понятия не имея, что такое «панегирик».

— Ну ладно, — сказал Хадден и отложил отпечатанный лист в сторону. — Вы, значит, с Полом Келли встретились, все нормально?

— Ага.

— И вы заплатили миссис Шеард?

— Да, — очень осторожно ответил я, пытаясь понять, не могла ли эта жалкая сука позвонить Хаддену, чтобы рассказать про полицию, а заодно упомянуть и о бабках.

— Он сделал фотографии и все такое?

— Ага.

— Статью закончил?

— Почти, — соврал я.

— Что еще у тебя есть?

— Да практически ничего, — снова соврал я, думая о Жанетт Гарланд, Сьюзан Ридьярд, Клер Кемплей, горящих цыганских таборах, «Северных каналах», Арнольде Фаулере и его бескрылых лебедях, о Твидл-Дам и Твидл-Ди в полицейской форме и последних словах Барри Гэннона.

— М-м, — сказал Хадден, город за его спиной уже потемнел.

— Я говорил с родителями Сьюзан Ридьярд в субботу, как мы с вами решили. Помните человеческий интерес?

— Забудь об этом, — сказал Хадден, вставая и собираясь пройтись по кабинету. — Я хочу, чтобы ты сосредоточился на истории Клер Кемплей.

— Но я думал…

Хадден поднял руку:

— Если мы собираемся поддерживать интерес к этой истории, то нам придется собрать гораздо больше материала.