– Герр Михайлов, давайте пообедаем, ведь вы, наверное, даже не завтракали? – казалось, что Шелленбергу доставляет удовольствие играть роль гостеприимного хозяина.

В классной комнате, отведённой под столовую, обедали уже несколько офицеров.

Сев за отдельный столик, и дождавшись, когда настоящий официант расставит все блюда, хозяин продолжил: – Оскар и раньше мне говорил, что вы хорошо переводите на слух, но получив отчёт о вчерашнем вечере, я понял – вы тот, кто нам нужен.

– Понять качество устного перевода можно только присутствуя там, – сказал я – или если у вас там…

– Быть слишком умным очень опасно. Как говорят у вас, русских «Будешь много знать, приблизится смерть», - с улыбкой прервал меня хозяин, улыбка исчезла, когда он продолжил. – Но если работаете на меня, то нужно быть очень умным.

– Кушайте, кушайте, герр инженер, а я введу вас в курс текущих событий, – На его лице снова появилась озорная улыбка.

– За полтора дня наши войска продвинулись на двести – триста километров, но завтра они встанут без горючего и, скорее всего, будут окружены. У противника на границе совсем не было войск, а все данные разведки были ложными. У нас огромное численное превосходство по всем направлениям – Шелленберг вздохнул – а теперь о грустном.

Он наклонился ко мне и, понизив голос, продолжил: – Похоже, мы проигрываем эту войну, официально это не объявили, но вся группа «Север» исчезла. В Кёнигсберге русские, много русских. Третья танковая группа завязла в литовских болотах, а в Восточной Пруссии огромная дыра, которую затыкают сейчас всем чем можно. Да и противник совсем не тот, на которого мы рассчитывали. Их техника на два порядка превосходит нашу. Я начинаю верить в бога из машины.

После обеда Шелленберг передал меня на руки, вернувшегося из городской управы Оскара. Он завёл меня в организационный отдел, где я прослушал лекцию о структуре управления, одновременно подписывая стопку уведомлений о допуске к секретной информации и обязательств об ознакомлении. Взглянув на последнюю бумагу, я остановился. «Расписка об отсутствии еврейских предков и родственников».

– Это-то зачем? – спросил я.

– Бюрократия, – развёл руками Оскар. – Подписывай, всё равно никто проверять не будет.

Я расписался, и он, забрав толстую пачку моих бумаг, скрылся в кабинете начальника отдела.

Немцы есть немцы, даже конец света они постараются оформить и провести по правилам документооборота.

Через пять минут из кабинета вышел сияющий Оскар:

– Ну вот, теперь ты не работник какой то кинофабрики, а сотрудник серьёзного государственного учреждения.

– А как мне сейчас обращаться к вам, господин начальник отдела? – спросил я.

– Можно господин начальник, можно штурмбаннфюрер, а лучше всего просто Оскар, – улыбаясь, ответил он. – А сейчас идем в комнату операторов.

Огромные всеволновые радиоприёмники находились в отдельном флигеле, занимая большую его часть. Только за пятью из восьми приёмников, сидели операторы в наушниках.

– Ты знаешь, что нам пришлось срочно менять расположение, поэтому здесь такой бедлам, да и людей, хорошо владеющих русским, очень мало, – сказал Оскар. – Помоги нам.

По выражению его лица, я понял, что он что-то мне не договаривает.

– Каждый оператор работает в строго отведённом для него диапазоне – продолжил Штайн. – Когда начинается приём, включается магнитофон и над местом оператора загорается красная лампа, когда идёт поиск, горит зелёная лампа. К сожалению, со вчерашнего утра мы не можем поймать ни одной армейской радиостанции, только шум. Гражданские радиостанции тоже изменили сетку вещания и диапазон частот.