|
Рэн говорил, что он никогда не мог повлиять на мою судьбу, потому что я не совсем человек. Но я думаю, что, если бы он мог, тогда он никогда бы не пришел ко мне, и я бы не узнала, что где-то в этом мире будет парень, который наконец-то позволит мне понять, что есть и любовь в этом мире. Кроме боли, и кроме страданий и страхов быть пойманным и казненным в этом мире есть моя любовь к Рэну. Поэтому я рада, что он не мог ничего предотвратить — что он пришел, и я его полюбила. Теперь, когда я буду умирать, когда я начну испытывать боль, я буду вспоминать его лицо.
Я должна умереть. Странно, что Изабелль, считающая, меня дьявольским отродьем, ни на секунду не усомнилась в искренности моего желания. Разве она не должна была подозревать, что я могу солгать, или что я не захочу уходить из этого мира, пока он окончательно не опустится в Ад? Казалось, Изабелль сейчас пребывала в состоянии эйфории — не уверена, беспокоилась ли она о том, что я иду за ней, сейчас. Ее плечи были расслаблены, а на губах, я уверена — усмешка. Она счастлива, что все, наконец, закончится. Двадцать лет, тяжких переживаний, подойдут к концу. Мы вернулись в подвалы, и я подумала — а не собирается ли она меня пытать. Этого не случится. Я не стану выносить пытки ради такого смехотворного предлога. Оказалось, нет, пыток не будет. Изабелль хотела сжечь меня заживо. Она вошла в комнату, оббитую железом, без окон. Запах здесь был отвратительный. Это место, похоже на гигантскую печь для мусоросжигания. Вот, кем она меня считает. Мусором. Подойдя к углу комнаты, она взяла стоящую там канистру с бензином, и брызнула на меня. Я стояла не шелохнувшись. В моей голове почему-то прозвучали слова Рэна: — Я люблю тебя. Почему ты мне не веришь? Я верю. Я верю, что он меня любит. Бензин пропитался сквозь мою одежду, ударил в нос. Я вздрогнула, и сжала кулаки. Изабелль осторожно обходила меня вокруг, при этом что-то бормоча. Наверное, молитву. Я же не ведьма. Почему именно сожжение? — Ты каешься в своих грехах? — вдруг спросила она, выпрямляясь. Ее лицо было полностью умиротворенным, словно она священник. Она что, думает, что я стану ей исповедаться? Чего Изабелль не ожидала, так это того, что я стану ей перечить: — А ты собираешься покаяться в своих грехах? Ее лицо, с застывшими капельками крови Кристофера Грина, перекосилось, но через секунду она улыбнулась: — Я ни разу не согрешила, и я молюсь каждую ночь. Молюсь, чтобы Господь простил меня за то, что я родила на свет тебя. Мне не в чем себя упрекнуть. — Вот как? — На что ты намекаешь?! — вскинулась Изабелль. Должно быть, она все не могла осознать, что мне конец, и она может не реагировать на мои колкие замечания. Я бы не реагировала. — Мысли вслух. — Почему ты улыбаешься?! Ты должна чувствовать страх, и испытывать иступляющие муки боли! Я должна стереть с твоего лица эту насмешливую маску! Ты должна страдать! — Я буду, — пообещала я. Губы Изабелль растянулись в улыбке. Ужасный оскал, который был еще ужаснее, в этой комнате. — Тобой не может овладеть страх, потому что он не может пробраться сквозь черноту твоей души. Страх не может найти дорогу к твоему сердцу, ведь лишь благородные могут бояться. Что за нелепость? — Я не боюсь, потому что я сделала все в этой жизни, что должна была сделать. И я уйду, чтобы теперь не усложнять жизнь другим людям, которых я люблю. Кое-кто вынужден будет убить меня за то, кем я стала. И я не хочу, чтобы он испытывал боль от необходимости сделать это. Видишь, — я улыбнулась, несмотря на то, что сердце едва не выпрыгивало из моей груди. — Во мне есть масса хороших качеств. Должно быть, от страха у меня помутилось в голове. |
