— Благодарю, — сказала Марья и потянулась к своему заказу.

Меня смутило даже не то, что Степка торопился. Торопятся все, когда хозяин за спиной. Смутило меня другое — пацаненок не взял пачку из ячейки с хорошей писчей бумагой, на которую перед этим показывал Егор Савельич. Сунул руку ниже, к сероватым стопкам, и слишком быстро плюхнул сверток перед Марьей.

— А ну-ка разверни пачку, — негромко сказал я.

— Чего еще? — огрызнулся Степка. — Ты тут теперь каждую бумажку что ли проверять будешь⁈

Но говорил при этом тихо, будто не хотел привлекать внимание своего дяди.

— Давай разворачивай, — настаивал я. — Что-то мне подсказывает, что ты совсем не то, что заказано, подсовываешь!

В этот момент из подсобки вышел Егор Савельич и хмуро уставился на племянника.

Скрестил руки на груди. Степка втянул голову в плечи и принялся разворачивать сверток. Показались сероватые листы, рыхлые и неровные, вроде тех, что мне наш конторский писарь отсыпал.

— Степка, дурья твоя башка! — взорвался Егор Савельич. — В заказе что было сказано? Бумага писчая «верже», наивысшего качества! Я же специально на Окуловской писчебумажной фабрике ее заказывал! Вчера только привезли! А ты что положил⁈

— А чего⁈ — задиристо шмыгнул носом Степка. — Доктору на писюльки и такая сгодится!

— Доктору как раз нужна хорошая бумага, — сказал я. — На рыхлой бумаге чернила расплываются так, что не разобрать, что написано.

— Батюшка сказал, что ему надо до суда записи в порядок привести, — сказала Марья. — И заплатил за самую лучшую бумагу!

Вот значит как. Значит доктор Лебедев не просто жалуется на память, он хочет формулировки переправить, чтобы в суде было не подкопаться. Вовремя же я тут оказался! В моей памяти зафиксирована одна запись, а на суде Лебедев намерен предъявить другую.

— Новая чистота порой выглядит подозрительнее грязи, — негромко проговорил я.

— Вы в чем-то подозреваете моего отца⁈ — тут же вспыхнула Мария.

— Пока ни в чем, кроме страха, — пожал плечами я. — У честных людей он тоже бывает.

Марья смотрела на меня исподлобья. Я не отводил взгляд.

Нашу игру в гляделки прервал Егор Савельич. Который отвесил своему племяннику подзатыльник.

— Выдавать надо, что заказано, остолоп! — в сердцах сказал он. — Ежели будешь каждый раз подсовывать дрянную бумагу по цене хорошей, что про мою лавку говорить станут⁈ Головой своей бестолковой подумай! Вот ежели к доктору человек придет и совета спросит, где ему писчую бумагу купить, он что скажет? А я тебе скажу! 'Не ходи, мил человек, к Егору Савельичу! Он три шкуры за рыхлую бумагу с меня содрал! Бестолочь…

Егор Савельич вздохнул и посмотрел на меня.

— Нет, Аркадий Ильич, не могу я вот эдак вот! — всплеснул руками он. — За бумагу вы с меня товаром взяли, ладно. А сейчас вы мне племянника за руку поймали, пока он мою лавку перед доктором опозорить не успел. Это уже отдельная услуга, так сказать — вот, ваша оплата.

И Егор Савельич вручил мне стопочку монет.

Красный как рак Степка пристыженно достал с полки другую пачку бумаги и, не глядя на Марью, положил перед ней. Она забрала покупку, и мы вышли на улицу.

— Если вы так хорошо поработали, то почему выбрали негодную тетрадь? — спросила Марья. — Обложка с пятном и уголок загнулся.

— Зато корешок крепкий, — сказал я.