|
Потом там может быть еще и очередь. Заволжск наш, конечно, не то, чтобы огромный город. И не сказать, что тут все, через одного, мечтают обратиться в окружной суд…
Часы прозвенели полдень. Затем четверть первого. Потом половину.
Без четверти час колокольчик над дверью звякнул, впуская в контору высокого чуть сутулого мужчину средних лет с щучьим лицом и тонкими усиками.
— Здрассьте, — сказал он, вцепившись «зубастым» взглядом сначала в меня, а потом в нашего писаря. — Меня тут доктор Лебедев просил в вашу контору бумажку одну доставить. Говорит, что вы из-за какого-то Ведерникова ему все нервы вымотали. Кто-нибудь из вас, щеглов, может ее принять?
Писарь обиженно засопел, но открыл журнал регистрации и обмакнул перо в чернильницу.
Посетитель навис над его столом, держа в двух пальцах плотный и свеженький лист бумаги. На свету просвечивали полосы и буквы водяного знака.
Писарь вывел сегодняшнюю дату.
— Время напиши, — сказал я, заглядывая ему через плечо.
— А время-то зачем? — подал голос он. — Кому вообще есть до этого дела?
— Тебе чернил жалко? — усмехнулся я. — Или цифры экономишь?
Писарь надулся еще больше, но вписал в журнал, что выписка доктора Лебедева о состоянии больного Ведерникова И. Т получена без четверти час восемнадцатого марта.
— Кто передал документ? — спросил он, поднимая глаза на посетителя.
— Кто передал? — криво ухмыльнулся тот. — Сычев передал. Все записали, души чернильные?
— Теперь все, — сказал я.
Сычев снова ухмыльнулся, шутовски приподнял цилиндр и вышел из конторы.
А я взял лежащую поверх журнала писаря бумагу и пробежал ее глазами.
«Бла-бла-бла, согласно записям за означенную дату… больной Ведерников страдал от лихорадки и фрагментарно пребывал в беспамятстве. Однако же в моменты прояснения говорил и рассуждал вполне здраво, что позволило… бла-бла-бла…»
«Что ж, чего-то подобного я от тебя и ожидал, Николай Степанович», — удовлетворенно подумал я и посмотрел бумагу на просвет. На фоне полосатого узора на ней отчетливо проступили знакомые буквы. Это была та самая бумага.
Звякнул колокольчик, возвещая о возвращении Александра Сергеевича. Он имел вид поэтически-вдохновенный, почти как его знаменитый тезка.
«Не вот ловушка и захлопнулась, Николай Степанович, — холодно подумал я. — Опоздали вы, батенька, всего-то на четверть часа…»
— Что это? — нахмурился он, забирая у меня выписку доктора. Прочитал, нахмурился. — Вот, значит, как…
— Я как раз об этом и говорил, — напомнил я.
— Аркашка, выглядит так, словно ты радуешься, — скривился Александр Сергеевич. — Ну да, это новая бумага. И что с того? Это нормально, что доктор написал выписку на новой бумаге.
— Разумеется, нормально, — кивнул я. — Я и не собирался это оспаривать. Но день рождения этой бумаги зафиксировано с точностью до минуты. Без четверти час. Значит бумагу он принес уже после того, как дело было открыто.
— Но если он лжет, надо сейчас его уличить, тогда эту выписку к делу будет не подшить, — сказал Александр Сергеевич, держа бумагу Лебедева так, словно она ядовитая змея.
— Если сейчас прижать, он выкрутится, — покачал головой я. — А на суде ему придется врать при всех.
Александр Сергеевич кисло усмехнулся и покачал головой.
— И что, наш желчный и занятой доктор сам ее в контору доставил? — спросил он, меняя тему. |