|
Не знаю, сколько именно времени займут «дела» Сергея Аполлоновича с Павлом, но пока их нет, нужно было успеть сделать наши с Александром. Потому что если бы я затеял этот разговор при старшем, то скорее всего, он немедленно придумал бы очередной повод затянуть процесс. Или задание какое «срочное» для Александра Сергеевича бы вспомнил. А медлить нам больше было никак нельзя. — Александр Сергеевич, нам нужно срочно подавать исковое прошение. Сегодня.
— Что это на тебя вдруг нашло? — нахмурился Александр Сергеевич. — Еще рано совсем! У нас нет полной врачебной выписки, нет свидетельства пономаря, нет аптечной книги на руках, нет твёрдой позиции батюшки, нет прямого свидетеля по расписке. Ты хочешь выйти в суд на догадках?
— Нам сейчас твердые доказательства ни к чему, — ответил я. — Мы подадим иск, и тем самым зафиксируем сегодняшнюю дату.
— Ой, ну вот что ты суету наводишь, Аркашка? — Александр Сергеевич поморщился. — Да нас на смех поднимут с таким иском. Скажут, вы бы еще вилами по воде написали…
— Зато все документы, которые сляпает наш противник, после этой даты, — терпеливо гнул я свою линию, — будут выглядеть гораздо менее правдоподобно.
— А с чего ты взял, что противник что-то сляпает? — спросил Александр Сергеич.
Я рассказал ему о том, что произошло в писчебумажной лавке. Но это его не сказать, чтобы убедило. Тогда я взял лист бумаги.
— Хорошо, Александр Сергеевич, давайте сейчас вместе соберем все наши кусочки в цельную картину, — сказал я и принялся делать именно то, чем собирался заняться в тот момент, когда мое внимание привлек шум в конторе. А именно — выстраивать все наши свидетельства и события по порядку. Начиная от приказчика с Кузнецовым и расписки, потом виляющий доктор Лебедев, которому вдруг внезапно приспичило переоформить свои записи после нашего визита. Батюшка, который с готовностью провел нам ликбез, касаемо протокола ритуальных действий в памяти и беспамятстве, но при этом срочным образом забывший, как там обстояли дела у Ведерникова. И про человека от Кузнецова, который в приход заходил, как к себе домой. Про аптекарскую книгу, в которой имелась запись о повторной выдаче лекарств в двойном размере. Про происшествие на складе, где люди Кузнецова вели себя так, словно лавка уже принадлежит им. И что этот факт у нас не просто в виде слухов, у нас есть и представитель закона, при котором они это сделали, и черновик документа, где об этом чернилами написано. И наконец о лавке Егора Савельича, куда Марья пришла забрать заказанную доктором бумагу.
— Кстати, эта самая бумага особого сорта, — закончил рассуждения и заметки я. — Хозяин лавки говорит, что привез ее только вчера, так что если на ней что-то будет написано, то бумага точно появилась после смерти Ведерникова.
— Ты формулируешь так, словно у нас уже все доказано, — покачал головой Александр Сергеевич.
— Я предлагаю зафиксировать дату, пока не доказано у них, — твердо сказал я. — Вот подумайте, Александр Сергеевич, ежели мы еще подождем, а за это время вот здесь, вот здесь и вот здесь появятся чистые и твердые документы, в которых врач будет утверждать, что пациент был вполне дееспособен, никакого помутнения не было. Аптекарь сделает пометку, что второй заказ был ошибочным, потому что Митька, болван, все перепутал. Батюшка еще что-нибудь придумает, а пономарь с лошади упадет и шею сломает. И если мы после всего этого подадим иск, то нас прихлопнут всеми этими документами, мы даже вякнуть не успеем. Но вот если мы подадим сегодня, то все бумаги, сфабрикованные позже, будут иметь уже совсем другой вес.
— Хм, — Александр Сергеевич в задумчивости смотрел на исписанный лист. |