|
— В котором часу вас оставили читать у Ивана Трофимовича Ведерникова? — с места в карьер спросил я.
— В котором часу, говорите? Дак такое разве упомнишь, это когда было уже…
— Свечи для чтения в котором часу брали? — спросил я.
— Может брал свечи, может нет, не помню уже… — монотонно проговорил пономарь. Руки его продолжали мять рушник. На меня он не смотрел.
— Сколько времени вы провели в доме Ведерникова? — спросил я.
— Да кто ж его считает, время это, — вздохнул пономарь и затравленно посмотрел на меня. — Давно уж было-то, как я все это упомню?
Я покачал головой. Дело было явно не в провалах в памяти. На лице читалось скорее выученное беспамятство слабовольного человека. Уж не с визитом ли Сычева это его состояние связано?
Что ж, информацию можно получить и другим путем.
Я огляделся, в поисках нужного мне предмета. А именно — журнала учета или чего-то подобного. Ага, кажется вот оно… Слева стоял грубо сколоченный сундук, на нем — стопка потертых и закапанных воском книг. Часослов, Псалтырь, Требник… Все это рабочие инструменты пономаря. И толстая тетрадь, прошитая крученым шнуром, концы которого припечатаны сургучной печатью. Хороший знак. Значит страницы не изымали… На картонной обложке тетради крупными печатными буквами написано «Свечная книга».
— Вы не возражаете, если я посмотрю? — спросил я.
Пономарь молча отвел взгляд и принялся быстро креститься.
Я листнул загуршавшие страницы. Четкая линовка страниц, разборчивый, хоть и грубоватый почерк. Датировка, от кого и за что поступило, приход, расход…
Так, вот двенадцатое марта.
«За ночное чтение Псалтири по усопшем рабе Божием Иоанне: От вдовы Прасковьи Ведерниковой за 5 свечей восковых больших да за 2 свечи к аналою», восемьдесят пять копеек.
«Пономарю Симеону за труды нощные», пятьдесят копеек.
«За уголь и ладан кадильный», двадцать копеек.
«Вот и ответ на мои вопросы», — подумал я, закрывая книгу. Бумага дала мне ответ гораздо четче, чем перепуганный пономарь. Я достал из кармана папку, взял чистый лист бумаги и карандаш. Переписал дословно все записи, касающися Ведерникова. «Хорошо бы снять заверенную копию с нотариальным подтверждением целостности печати», — подумал я. Сычев уже один раз приходил к пономарю, дорогу знает. Но книгу не тронул. Однако нет гарантии, что он не вернется и не внесет соответствующие правки… Я еще раз пролистал страницы.
Незаметно вырвать страницу не получится — страницы четко разлинованы по датам, и если одна исчезнет, для суда это будет настоящей красной тряпкой.
Но могут взломать сургуч и переписать…
Я посмотрел на пономаря.
— Кто опечатывает свечную книгу? — спросил я.
— Благочинный отец Иоанн, — продолжая креститься, ответил пономарь. — Батюшка Собора Успенского…
Я внимательно вгляделся в мелкие буквы на листке бумаги, заклеивающей шнур.
'Сия книга, выданная из Консистории для записи прихода и расхода свечного сбора Всехсвятской кладбищенской церкви града Заволжск, содержит в себе пятьдесят (50) пронумерованных и прошнурованных листов, каковые и утверждаются подписью и приложением казенной печати.
Благочинный 1-го округа заволжского уезда, Протоиерей Иоанн Успенский.
Октября 1-го дня, 1887 года.'
А вот это было отличная новость! Нотариальную копию с книги снять нельзя, но вот эксперт для проверки целостности книги имеется.
Я тщательно переписал текст с этого листа тоже. Снова посмотрел на пономаря. |