В комнату, любезно предоставленную мне комендантом города Никитиным, дежурный милиционер — здоровенный грек в расшитой желтой тесьмой жилетке, с роскошными черными усами и глазами навыкате, ввел человека, с которым мне сегодня придется сразиться. Естественно, в переносном смысле, а не врукопашную. Физически Андрей Иванович Желябов меня бы, пожалуй осилил. Все же мне было уже 58 лет. Да и болезней — вагон и маленькая тележка. А он — 26-летний крепыш, который, наверное, запросто согнул бы пятак и завязал в узел железный прут.

Вообще, будущий главарь цареубийц выглядел весьма импозантно. Передо мной стоял хорошо сложенный, осанистый мужчина, высокого роста, с широким лицом, а не овальным и худым, каким изображали его на поздних рисунках. У него были вьющиеся темно-каштановые волосы и такого же цвета окладистая борода. Небольшие, глубоко сидящие карие глаза смотрели на меня немного насмешливо. На устах его была добродушная, снисходительная улыбка.

— Присаживайтесь, господин Желябов, в ногах правды нет, — сказал я, делая жест конвоиру, чтобы тот вышел и оставил нас наедине.

— А где она вообще есть-то, — пошутил Желябов, — господин…, не знаю, как вас зовут.

— Можете называть меня Александром Васильевичем, — ответил я своему визави. — Впрочем, мое имя и отчество вам ни о чем не говорит.

Желябов внимательно посмотрел на меня, — Александр Васильевич, а ведь вы не жандарм и не полицейский, — вдруг сказал он. И, немного подумав, добавил, — И вообще, мне кажется, что вы не из России — уж говор у вас какой-то… Словом, не здешний…

— Ай да молодца! — подумал я, — умен, умен — очень жаль, что такой человек подастся в убийцы. — А вслух сказал, — давайте договоримся, Андрей Иванович, не на все ваши вопросы я могу дать ответ.

— Я отвечу вам тем же, Александр Васильевич, — добродушно улыбнувшись, сказал мне Желябов. — Ведь наша беседа — не допрос? Следовательно, я, так же как и вы, волен отвечать на ваши вопросы, или нет?

— Естественно, — ответил я, только я знаю о вас столько, что у меня совершенно нет надобности клещами вытягивать из вас признания, скажем, о ваших контактах с «чайковцами», участии в «хождении в народ», и о ваших товарищах, которые, так же как и вы, были арестованы за попытку пропаганды социалистических идей.

Желябов перестал улыбаться, и посмотрел на меня настороженно. — А вы ведь, Александр Васильевич, действительно знаете очень многое… Скажите, откуда вы?

Я посмотрел прямо в глаза своему собеседнику. — Если я скажу вам правду, Андрей Иванович, то вы мне не поверите, и посчитаете за сумасшедшего. Но знайте, я хочу предупредить о пагубности вашего пути, и об опасности того, чем вы займетесь в течение ближайших нескольких лет.

— Гм, — задумчиво сказал Желябов, — и в чем пагубность моей революционной деятельности? Я и мои товарищи, считаем, что наступило время социалистических преобразований в России, и пропагандировать идеи этих преобразований — святое дело.

— И много мужиков и фабричных рабочих разделяют ваши идеи? — поинтересовался я, — ведь именно они чаще всего и сдавали вас полиции.

— Я понял, что народ наш для этих идей еще не созрел, — с горечью сказал Желябов. — Надо искать какой-то другой путь для борьбы с самодержавием.

— Речь идет о терроре? — поинтересовался я. — Помнится, господа Чернышевский и Зайчневский уже пробовали призвать мужиков «к топору». И что у них из этого вышло?

— Нет, террор — это не наш метод борьбы.