|
— А я вам говорю, что не только не надо советоваться с ним, но все нужно сделать в его отсутствие. — Как? Без него? — Во-первых, — продолжал строгий голос, — он мог бы в своем закоснелом безбожии помешать этому мудрому и благочестивому решению, а во-вторых, необходимо порвать все сношения между ним и этими девушками; поэтому он даже не должен знать, где они находятся. — Но, отец мой, — со страшным смущением и колеблясь сказала Франсуаза, — ведь они были поручены именно ему, моему мужу… Как же не спросить его?.. Голос прервал Франсуазу: — Можете вы наставить в вере этих девушек у себя дома или нет? — Нет, отец мой, не могу. — Подвергаются они опасности остаться закоснелыми грешницами, живя у вас, или нет? — Да, отец мой, подвергаются. — Ответственны вы или нет за смертные грехи, в какие они могут впасть, раз вы заменяете им родителей? — Увы, отец мой, я отвечаю за них перед Богом. — Не для их ли спасения я настаиваю, чтобы их сегодня же отправить в монастырь? — Конечно, для их спасения! — Так выбирайте… — Но скажите, отец мой, имею ли я право распорядиться их судьбой без согласия мужа? — Право? Да это не право, а обязанность, священный долг! А если бы эти бедные девушки погибали от огня в горящем здании, стали бы вы ждать согласия мужа, чтобы их вытащить?.. А тут дело не в том огне, который может сжечь только тело, а в вечном пламени, в котором будут бесконечно мучиться их души… — Простите, отец мой, что я настаиваю, — сказала бедная женщина с сомнением и тревогой, которые возрастали с минуты на минуту, — но просветите меня в моих колебаниях: могу ли я так поступить после того, как дала клятву послушания мужу перед алтарем? — Послушание обязательно в добром… а в злом повиноваться не следует!.. А вы сами сознаете, что ваш муж мешает спасению этих девушек, а это может быть непоправимо! — Но, отец мой, когда он вернется и будет спрашивать, где они… я должна буду, значит, лгать? — Молчание — не ложь… вы скажете ему, что не можете ответить на его вопрос. — Мой муж — лучший из людей, отец мой, но такой ответ выведет его из себя… Он ведь человек военный… его гнев будет ужасен… — говорила Франсуаза, заранее дрожа при мысли об этом. — И будь его гнев во сто раз сильнее, вы не должны его бояться… напротив, вы должны радоваться, что страдаете за святое дело! — воскликнул с негодованием грозный голос. — А что же, вы думаете душу спасти так легко? И как смеет грешник, желающий искренно искупить свои прегрешения служением Богу, жаловаться на камни и шипы, встречающиеся на его пути? — Простите, отец мой, простите, — сказала Франсуаза, подавленно и смиренно покоряясь. — Только позвольте мне ещё один вопрос, только один. Увы! Ведь вы мой единственный наставник и руководитель… Кого же мне и спросить, как не вас? — Говорите. — Когда вернется маршал Симон и станет спрашивать у мужа, где его дочери… Что же он ему ответит тогда!. |
