|
. — и комиссар с волнением указал на Горбунью. — Вы видите, что значит иногда ложное обвинение! — Друг мой… видишь… — уговаривала мужа Франсуаза, ужасно hqosc`mm` решением Дагобера обвинить аббата Дюбуа. — Умоляю тебя… оставь это дело… не говори больше ни слова! Но солдат был уверен, что молчание навязано Франсуазе её духовником и что она действовала по его наущению. И он совершенно твердым голосом заявил: — Я обвиняю духовника моей жены в том, что он сам лично или в сговоре с кем-либо устроил похищение дочерей маршала Симона. Франсуаза закрыла лицо руками и горестно застонала; Горбунья бросилась её утешать. Комиссар с большим удивлением взглянул на солдата и строго заметил: — Позвольте… Справедливо ли вы обвиняете человека, облеченного столь высоким саном… духовное лицо? Помните, я вас предупреждал… а тут ещё речь идет о священнике… Обдумали ли вы свои слова? Все это чрезвычайно серьезно и важно… Легкомысленное отношение к делу в ваши годы было бы непростительно. — Помилуйте! — с нетерпением воскликнул Дагобер. — В мои годы не теряют ещё здравого смысла. Между тем вот что случилось: моя жена — лучшее и честнейшее создание в мире, спросите о ней здесь в квартале, и все это подтвердят… но она очень набожна: вот уже двадцать лет она на все смотрит глазами своего духовника… Она обожает своего сына, любит меня… но важнее сына и меня для нее… её духовник! — Месье, — прервал комиссар, — я считаю, что эти подробности… слишком личные… — Они необходимы… вот увидите… Час тому назад я вышел из дому по делу бедной Горбуньи… Когда я вернулся, девушек уже не было… они исчезли… Я спросил жену, на попечение которой я их оставил, где девушки… Она упала передо мной на колени и, заливаясь слезами, заявила: «Делай со мной, что хочешь… но не спрашивай, что сталось с ними… я не могу тебе дать ответа!» — Правда ли это? — спросил комиссар, с изумлением взглянув на Франсуазу. — Ни гнев, ни просьбы, ни угрозы — ничто не подействовало, — продолжал Дагобер. — На все она мне отвечала с ангельской кротостью: «Я не могу ничего открыть!» Вот поэтому-то, месье, я и утверждаю: личного интереса в исчезновении этих девушек моя жена иметь не может; она полностью во власти своего духовника; она действует несомненно по его приказанию и служит орудием в его руках; поэтому виноват во всем он один. Пока Дагобер говорил, полицейский чиновник внимательно наблюдал за Франсуазой, которая горько плакала, опираясь на Горбунью. После минутного раздумья комиссар подошел к жене Дагобера и сказал: — Вы слышали, мадам, заявление вашего мужа? — Да. — Что вы можете сказать в свое оправдание? — Позвольте! — воскликнул Дагобер. — Я не обвиняю свою жену!.. Я не о ней говорил, а об её духовнике! — Вы обратились к должностному лицу, и ему решать, как следует действовать… Еще раз, мадам, что вы можете сказать в свое оправдание? — Увы! Ничего! — Правда ли, что ваш супруг поручил вам этих девушек в свое отсутствие? — Да! — Правда ли, что на его вопрос, где они, вы ответили, что не можете ничего ему сообщить по этому поводу? Казалось, комиссар ожидал ответа Франсуазы на последний вопрос с некоторого рода беспокойным любопытством. |
