Но моя вера, мое смирение и доверчивость были так
велики, что я исполнял эту вдвойне омерзительную роль в полной
душевной невинности. Правда, однажды мной овладело смутное
сомнение, может ли та религиозная и милосердная цель, на которую
мне указывали, служить оправданием шпионству и доносам? Это был
последний взрыв великодушных стремлений, которые во мне старались
убить. Я поделился опасениями с начальником, и он мне ответил, что
я не должен рассуждать, а должен только повиноваться, и что
ответственность за мои поступки всецело лежит на нем.
— Продолжайте, сын мой, — сказал отец д'Эгриньи, невольно
впадая в глубокую подавленность. — Увы! я был прав, когда
противился вашему отъезду в Америку!
— Да, провидению было угодно, чтобы мои глаза открылись
именно в этой новой, благодатной и свободной стране, благодаря
необыкновенному случаю, осветившему настоящим светом все мое
прошлое и настоящее! — воскликнул Габриель. — Да, в Америке,
вырвавшись в первый раз из мрачного дома, где прошла моя юность,
очутившись в необъятных пустынях, лицом к лицу с величием
Создателя, пораженный этим величием и силой, я… дал клятву… — при
этом Габриель прервал себя и прибавил: — об этой клятве я ещё
скажу, отец мой, но поверьте, что день, когда я прозрел, — при
этом голос миссионера выражал глубокую, болезненную грусть, —
когда я начал обвинять и опасаться всего, что до тех пор так долго
благословлял и уважал… этот день был роковым, ужасным днем. О,
отец мой! — прибавил он со слезами на глазах, — уверяю вас, что
тогда я плакал не об одном себе!..
— Я знаю доброту вашего сердца, сын мой, — сказал д'Эгриньи,
в котором при виде волнения Габриеля пробудилась искра надежды. —
Я боюсь, что вы впали в заблуждение, но доверьтесь снова вашим
духовным отцам, и я уверен, что мы по-прежнему утвердим вас в
поколебленной вере и рассеем мрак, ослепивший ваше зрение… Увы,
сын мой! Поверьте, что в своем заблуждении вы приняли за истинный
свет какое-нибудь обманчивое мерцание… Продолжайте…
Пока отец д'Эгриньи говорил это, Роден остановился, вынул из
кармана записную книжку и что-то в ней пометил.
Габриель становился все бледнее и взволнованнее. Ему надо
было немало мужества, чтобы так говорить. Со времени путешествия в
@lephjs он имел возможность удостовериться в необычайном
могуществе ордена. Но прояснившийся взгляд Габриеля на прошлое
являлся извинением или, скорее, причиной принятого им решения,
которое он сообщил своему начальнику; он намеревался честно
высказать свои мысли, несмотря на опасность, которой сознательно
себя подвергал. Итак, взволнованным голосом он продолжал:
— Вы знаете, следовательно, отец мой, что последние годы
детства, счастливое время откровенности и невинной, ласковой
радости, проходили для меня в атмосфере страха, насилия,
подозрительности и шпионства. Разве мог я позволить себе выказать
малейшее доверие кому-либо, когда мне строго внушали, что я должен
избегать взоров своего собеседника, чтобы он не мог в моих глазах
прочесть, какое впечатление производят на меня его слова, что я
должен скрывать свои чувства, за всем наблюдать, стараться слышать
и видеть все происходящее вокруг. Так я дожил до пятнадцати лет.
Постепенно редкие визиты к приемной матери и брату, которые я
делал в сопровождении кого-либо из наставников, были вовсе
прекращены, дабы окончательно закрыть доступ в мое сердце нежным и
кротким чувствам. |