Так я дожил до пятнадцати лет.
Постепенно редкие визиты к приемной матери и брату, которые я
делал в сопровождении кого-либо из наставников, были вовсе
прекращены, дабы окончательно закрыть доступ в мое сердце нежным и
кротким чувствам. Угрюмый, боязливый, запрятанный в этот грустный,
тихий и ледяной дом, я чувствовал, что меня удаляют все больше и
больше от мира с его свободой и привязанностями. Мое время
проходило в изучении незначительных и бессистемных обрывков разных
наук и исполнении бесчисленных мелких религиозных обязанностей. Я
спрашиваю вас, отец мой: согревались ли когда-нибудь наши юные
души словами евангельской любви и милосердия? Увы, нет!.. Дивные
слова Спасителя: «Любите друг друга», казалось, подменялись
словами: «Берегитесь друг друга»… Нам не говорили ни о родине, ни
о свободе, — о, нет! Нет, этих слов не упоминали, потому что
сердца бьется при этих словах… а сердце биться не должно… За
часами ученья и молитв следовали, как единственное развлечение,
прогулки по трое… никак не иначе… (*12) так как это облегчает
возможность доноса, поскольку двоим легче сблизиться, между ними
может возникнуть самоотверженная, святая дружба, которая
заставляет сердце биться, а биться оно не должно… Наконец,
наступил день, когда я совсем перестал что-либо чувствовать…
Полгода я не виделся с приемной матерью и братом… Они пришли ко
мне в коллеж… С каким бы взрывом радости и слез я принял их
прежде!.. Но тут мое сердце оставалось холодно, глаза сухи… Они
ушли в слезах… Меня, тем не менее, поразила их горесть… Я с ужасом
осознал ледяную бесчувственность, овладевшую мной с тех пор, как я
поселился в этой могиле… Я хотел убежать оттуда, пока был ещё в
силах… Тогда я заговорил с вами, отец мой, о выборе профессии… В
минуту пробуждения мне казалось, что до меня доносится шум
плодотворной, деятельной жизни, жизни, где труд, свобода, ласка и
семейные привязанности… Я почувствовал страстную жажду движения,
свободы, благородных, жарких волнений! Я чувствовал, что там мне
удастся обрести снова ту живую душу, которая покинула меня… Я
сказал вам это, отец мой! Я целовал ваши колени, обливая их
слезами… Мне было все равно, кем сделаться: рабочим ли, солдатом…
И тогда… вы мне сказали… что моя приемная мать, которая спасла
меня, умирающего с голода, отрывая мне при всей своей бедности
кусок от куска родного сына — самая великая жертва для матери, —
вы мне сказали, что она… — продолжал Габриель, смущаясь и опуская
глаза, так как он принадлежал к тем благородным натурам, которые
стыдятся низостей, жертвой которых они являются, — что она… она…
моя приемная мать стремилась лишь к одной цели… желала лишь
одного… чтобы я…
— Чтобы вы поступили в наш орден, сын мой, — прервал его
аббат д'Эгриньи, — потому что эта набожная, прекрасная женщина
надеялась, что, спасая свою душу, вы спасете и ее… Но она не смела
b`l сознаться в этом желании: она боялась, что вы заподозрите её в
корысти…
— Довольно, отец мой, — прервал Габриель отца д'Эгриньи с
невольным чувством негодования. — Мне тяжело, что вы настаиваете
на этом заблуждении: Франсуаза Бодуэн никогда об этом и не думала…
— Вы слишком скоры в ваших заключениях, сын мой, — кротко
остановил его аббат. — Я вам говорю, я, что таково было постоянное
и единственное желание вашей приемной матери…
— Вчера, отец мой, она открыла мне все: и она и я, мы оба
были обмануты. |