|
. насилие в её присутствии!.. И, кроме того, вы ошибаетесь… наверняка ошибаетесь! При имени благодетельницы своего сына солдат быстро повернулся и выпустил Родена. Иезуит, побагровевший от гнева, задыхаясь, оправлял свой воротник и галстук. — Простите! — сказал Дагобер, подходя к Адриенне, все ещё бледной от испуга. — Простите… я не знал, кто вы… я не совладал с собою… — Но, Боже мой! что вы можете иметь против этого господина?.. — спросила Адриенна. — Если бы вы меня выслушали, то узнали бы… — Простите, если я вас прерву, мадемуазель, — сказал солдат сдержанным тоном. Затем, обратясь к Родену, обретшему вновь прежнее спокойствие, он прибавил: — Ну, благодарите мадемуазель и убирайтесь вон… Если вы не уйдете… я за себя не ручаюсь! — Одно слово, — начал Роден, — я… — Говорю вам, что я за себя не отвечаю, если вы здесь останетесь! — топнув ногой, закричал Дагобер. — Но, умоляю вас, объясните, по крайней мере, причины вашего гнева, — повторила Адриенна, — а главное не судите поверхностно… Выслушайте нас… успокойтесь… — Успокоиться, мадемуазель! — воскликнул с отчаянием Дагобер. W Да я только об одном могу думать… Знаете ли вы, что генерал Симон будет здесь сегодня или завтра!.. — Неужели? — сказала Адриенна. Роден вздрогнул от радостного изумления. — Вчера я, — продолжал Дагобер, — получил от него письмо уже из Гавра; вот уже третий день, как я делаю попытки вернуть своих девочек; я надеялся, что раз интрига этих мерзавцев лопнула (при этом он с гневом указал на Родена), то мне отдадут сирот… Не тут- то было… верно, они затеяли новую мерзость… от них всего можно ожидать… — Но, — сказал Роден, приближаясь, — позвольте мне… — Вон! — закричал Дагобер, возбуждение и беспокойство которого увеличились при мысли о приезде генерала Симона. — Вон!.. потому что если бы не мадемуазель… я бы по крайней мере хоть на одном из вас отвел душу! Роден обменялся взглядом с Адриенной, к которой он в это время благоразумно приблизился, и, показав ей на Дагобера жестом, полным трогательного сожаления, сказал солдату: — Я уйду, и… тем охотнее, что я уже уходил, когда вы вошли. — Затем он шепнул мадемуазель де Кардовилль: — Бедняга! горе сводит его с ума, он теперь не способен даже понять меня. Объясните ему все сами… То-то удивится старик, — прибавил Роден, хитро подмигивая, а затем, порывшись в кармане, он подал Адриенне маленький сверток и прибавил: — Отдайте это ему, милая мадемуазель, пусть это будет моей местью!.. Сладостной местью! И пока Адриенна с удивлением смотрела на него, держа сверток в руке, иезуит, прижав палец к губам, как бы рекомендуя ей молчать, тихонько попятился к двери, огорченно указав ещё раз Адриенне на бедного солдата, который в немом отчаянии стоял, как убитый, со сложенными на груди руками, опущенной головой и не обращая внимания на утешения Горбуньи. Когда Роден вышел из комнаты, Адриенна подошла к солдату и с нежным, ласковым участием сказала ему: — Я не успела вас опросить… об одной интересующей меня вещи… Как ваша рука? — Благодарю вас, мадемуазель, — отвечал Дагобер, выходя из печальной задумчивости. |
