|
— Мы будем очень рады вас выслушать, — сказал кардинал. — Ваше преподобие сами назначили этот день для беседы о наследстве Реннепонов… Это дело так важно, что оно привело меня сюда из Рима: поддерживать интересы славного общества Иисуса равносильно поддержке интересов Рима, и я обещал отцу-генералу служить вам всеми силами. — Я могу только повторить слова его преосвященства, — сказал епископ. — Мы оба из Рима и оба одних мыслей. — Конечно, — начал Роден, обращаясь к кардиналу, — ваше преосвященство может помочь нашему делу, и я вам сейчас скажу, как… Затем, обращаясь к княгине, он прибавил: — Я пригласил сюда доктора Балейнье, сударыня; необходимо ему кое-что сообщить… — Его проведут, как обычно, — сказала княгиня. Со времени появления Родена отец д'Эгриньи молчал. Казалось, он находился под влиянием неприятной заботы и, видимо, переживал минуты сильной нравственной борьбы. Наконец, привстав с места, он кисло-сладким тоном заметил кардиналу: — Я не хочу просить ваше высокопреосвященство быть судьей между отцом Роденом и мной: отец-генерал приказал — я повиновался. Но, ваше высокопреосвященство, вы скоро вернетесь в Рим, увидите нашего главу, и я попрошу вас оказать мне милость передать вполне точно ответы его преподобия отца Родена на те вопросы, которые я позволю себе ему задать. Кардинал поклонился. Роден с удивлением взглянул на отца д'Эгриньи и сухо заметил: — Это дело конченое. К чему тут ещё вопросы? — Я не хочу оправдываться, — начал отец д'Эгриньи, — я хочу только выяснить некоторые факты. — Говорите тогда только без лишних слов. И, вынув свои большие серебряные часы, Роден прибавил: — В два часа я должен быть в Сен-Сюльписе. — Постараюсь быть по возможности кратким! — со сдержанной неприязнью проговорил аббат. Затем он продолжал, обращаясь к Родену: — Когда ваше преподобие нашли необходимым отстранить меня и занять мое место после серьезных и, быть может, слишком строгих порицаний моих действий… действий, которые, я должен сознаться, действительно повредили делу… — Только повредили? — насмешливо переспросил Роден. — Скажите лучше: дело было окончательно проиграно, как вы мне поручали тогда написать в Рим. — Это правда! — сказал д'Эгриньи. — Значит, я принялся за излечение безнадежно больного, от которого отказались самые искусные врачи, — с иронией продолжал Роден. — Ну-с… дальше? И, засунув руки в карманы панталон, он не сводил взгляда с аббата д'Эгриньи. — Ваше преподобие жестоко меня порицали, — продолжал аббат- маркиз, — не за то, что я старался всеми силами захватить имущество, предательски отнятое у нашей общины. — Все казуисты нашли, что вы были правы, — прервал его кардинал. — Текст вполне ясен. Всякое предательски утаенное имущество может быть возвращено всеми правдами и неправдами. — Поэтому-то, — продолжал д'Эгриньи, — его преподобие отец Роден ставил мне в упрек только военную грубость моих приемов… причем он находил, что насилие теперь опасно, так как не согласуется с духом времени… Хорошо… Но, во-первых, меня не могли по закону ни за что преследовать… и кроме того, не будь роковой случайности, успех, каким грубым и резким он бы ни был, венчал бы операцию… Теперь не могу ли я… спросить, что он… — Что я сделал большего? — грубо прервал его Роден. |
