|
— О да! Хорошо, если бы и ты разделяла эту решимость! — Будь спокойна! — отвечала Горбунья. — Если я и откладывала со дня на день роковую минуту… то только в надежде, что ты передумаешь… А я… Горбунья кончила жестом безнадежной тоски. — Ну так, сестра… поцелуемся, — сказала Сефиза, — и смелей! Горбунья встала и упала в объятия сестры… Долго стояли они обнявшись… Прошло несколько минут глубокого, торжественного молчания, прерываемого рыданиями сестер. — Боже мой!.. Любить так друг друга и расставаться навсегда!.. — сказала Сефиза. — Это ужасно! — Расставаться! — воскликнула Горбунья, и её бледное милое, залитое слезами лицо вдруг засияло божественной надеждой. — Расставаться! О нет, нет, сестра! Знаешь, почему я так спокойна? Потому что я чувствую в душе страстное стремление перейти в тот лучший мир… где нас ждет лучшая жизнь! Бог, великий, милосердный, щедрый и добрый, не хотел, чтобы Его создания страдали вечно… Нет… страдать же людей заставляют люди… злые… эгоистичные люди… Они искажают Его творение и обрекают своих братьев на нужду и отчаяние… Пожалеем о злых и оставим их… Пойдем туда… ввысь… где люди ничего не значат, где царство Божие… Пойдем туда… к Нему… скорее… а то будет поздно! И Горбунья указала на лучи заката, окрашивавшие пурпуром стекла окон. Увлеченная религиозным возбуждением сестры, черты которой, преображенные надеждой на скорое освобождение, сияли, нежно освещенные лучами заходящего солнца, Сефиза схватила Горбунью за обе руки и воскликнула с глубоким умилением: — О сестра! Как ты хороша теперь! — Немножко поздно пришла ко мне красота! — сказала Горбунья, грустно улыбаясь. — Нет, сестра… потому что при виде твоего счастливого лица… у меня исчезли последние сомнения… — Тогда — поторопись! — сказала Горбунья, указывая на жаровню. — Будь спокойна, милая… дело не затянется! — отвечала Сефиза. И она перенесла наполненную углями жаровню на середину комнаты. — А ты знаешь… как это… устроить?.. — спросила Горбунья. — Ах, Боже мой!.. Да чего проще? — промолвила Сефиза. — Надо g`oeper| двери… окно… и зажечь угли… — Да… но я слыхала, что надо также законопатить все отверстия… чтобы воздух не проходил… — Верно… А как раз эта дверь так плохо сколочена! — А крыша-то? Гляди, какие прорехи! — Как же быть, сестра? — А знаешь, — сказала Горбунья, — достанем солому из тюфяка: она нам послужит для закупорки. — Отлично, — продолжала Сефиза. — Оставим немножко для растопки… а остальным заткнем все дыры… И снова засмеявшись с горькой иронией, очень часто, как мы уже упоминали, встречающейся у самоубийц, Сефиза прибавила: — Смотри-ка, сестра, мы устраиваем валики у окон и дверей, чтобы не дуло… Какая роскошь… Можно подумать, что мы неженки, как богатые особы! — Надеюсь, что в такую минуту мы имеем право на определенный комфорт, — пыталась поддержать шутку сестры Горбунья. |
