|
И счастливые мира сего потребуют тягостного отчета у нынешних правителей, потому что они могли бы, без насилия, без переворотов, обеспечить и благосостояние тружеников и спокойствие богатых. А в ожидании какого-либо разрешения наболевших вопросов, касающихся всей будущности общества и целого мира, несчастные создания, вроде Горбуньи и Сефизы, будут умирать от нищеты и отчаяния. Сестры быстро приготовили солому, чтобы законопатить отверстия, дабы воздух не проходил, а угар действовал быстрее и вернее. Горбунья сказала сестре: — Ты выше, Сефиза, поэтому займись потолком, а я возьму на себя дверь и окно. — Будь спокойна… я кончу раньше твоего, — отвечала Сефиза. И они стали тщательно заделывать отверстия, преграждая доступ сквозняку, который до этого свободно гулял по полуразрушенной мансарде. Покончив с этим, сестры сошлись и молча взглянули друг на друга. Наступала роковая минута. На их лицах, хотя и спокойных, все-таки слегка отражалось то особое возбуждение, которое всегда сопровождает совместные самоубийства. — Теперь, — сказала Горбунья, — скорей жаровню… И она опустилась на колени возле наполненной углями жаровни, но Сефиза подняла её за руку и сказала: — Пусти… я сама раздую огонь… это мое дело!.. — Но… Сефиза… — Ты знаешь, милая, как у тебя болит голова от запаха углей! При этом наивном, хотя и серьезно сделанном замечании сестры не могли удержаться от улыбки. — А все-таки, — сказала Сефиза, — зачем доставлять себе лишние страдания… раньше чем надо? И, указав сестре на тюфяк, где оставалось ещё немного соломы, она прибавила: — Поди, ляг там… Я сейчас разведу огонь и приду к тебе, сестренка! — Поскорее только… Сефиза! — Через пять минут… не дольше… Часть здания, выходившая на улицу и отделявшаяся от главного корпуса только узким двором, была настолько высока, что, едва солнце опускалось за его остроконечную крышу, в мансарде делалось почти совсем темно; свет, с трудом пробивавшийся сквозь жалкие, тусклые стекла окна, скудно освещал старый соломенный тюфяк в белую с синим клетку, на котором полулежала Горбунья в черном изорванном платье. Опираясь подбородком на левую руку, она со qrp`d`k|weqjhl выражением лица смотрела на сестру. Сефиза усердно раздувала угли, по которым уже пробегало синеватое пламя… Красный отсвет от огня падал на лицо молодой девушки. Вокруг царила глубокая тишина… слышно было только усиленное дыхание Сефизы, раздувавшей угли; они легонько потрескивали и от них уже начал распространяться тяжелый неприятный запах. Сефиза, заметив, что угли загорелись, и чувствуя, что голова у неё слегка кружится, подошла к Горбунье и сказала: — Все готово!.. — Сестра, — сказала приподнимаясь Горбунья, — как мы поместимся? Я хотела бы быть поближе к тебе… до самого конца… — Подожди, — отвечала Сефиза, — вот я сяду здесь в, головах и прислонюсь к стене, а ты, сестренка, вот здесь приляг… Положи голову ко мне на колени… вот так… дай мне свою руку… Хорошо так? — Но я тебя не вижу. |
