|
Сефиза, заметив, что угли загорелись, и чувствуя, что голова у неё слегка кружится, подошла к Горбунье и сказала: — Все готово!.. — Сестра, — сказала приподнимаясь Горбунья, — как мы поместимся? Я хотела бы быть поближе к тебе… до самого конца… — Подожди, — отвечала Сефиза, — вот я сяду здесь в, головах и прислонюсь к стене, а ты, сестренка, вот здесь приляг… Положи голову ко мне на колени… вот так… дай мне свою руку… Хорошо так? — Но я тебя не вижу. — Это и лучше… Говорят, что на одно мгновение… правда, очень короткое мгновение… но мучения все-таки довольно сильные… Лучше если мы не будем видеть, как страдает каждая из нас… — прибавила Сефиза. — Верно… Сефиза… — Дай мне в последний раз поцеловать твои чудные волосы, — сказала Королева Вакханок, прижимая губы к шелковистым косам, лежавшим короной над грустным, бледным лицом Горбуньи. — А потом не будем больше шевелиться. — Твою руку, — сказала Горбунья, — в последний раз… Я думаю, если мы не будем шевелиться… нам недолго придется ждать… Кажется, у меня голова уже кружится, а ты… как? — Нет… я ещё ничего… я чувствую только запах углей… — отвечала Сефиза. — А ты не знаешь, на какое кладбище нас отвезут? — спросила Горбунья после нескольких минут молчания. — Нет… почему ты это спрашиваешь? — Потому что я предпочла бы Пер-Лашез… я была там раз с Агриколем и его матерью… Как там красиво: деревья… цветы… мрамор… Знаешь… мертвецы лучше устроены… чем… живые… и… — Что с тобой, моя милая? — спросила Сефиза, замечая, что Горбунья начала говорить тише и не закончила речи… — Голова кружится… в висках стучит… — отвечала Горбунья. — А ты как? — А я только как будто отуманена… Странно, что на меня… это действует не так быстро… — Знаешь, ведь я всегда была впереди, — стараясь улыбнуться, заметила Горбунья. — Помнишь, и в школе… монахини говорили… что я всегда впереди… Так же случилось… и теперь… — Да… но я надеюсь тебя догнать! — сказала Сефиза. То, что удивляло сестер, было между тем вполне естественным. Как ни истощена была горем и нуждой Королева Вакханок, но она все- таки оставалась сильнее и здоровее своей слабой и болезненной сестры. Немудрено, что угар на неё действовал медленнее. После минутного молчания Сефиза положила свою руку на голову сестры, лежащую у неё на коленях, и промолвила: — Ты ничего мне не говоришь… сестра! Ты страдаешь? — Нет, — слабым голосом отвечала Горбунья. — У меня веки… точно свинцом налиты… Я чувствую какое-то оцепенение… и говорить скоро… не могу… но мне не больно… а тебе? — Пока ты говорила… у меня закружилась голова… в висках стучит… — И у меня сейчас стучало… я думала, что умирать труднее и тяжелее… Потом, помолчав, Горбунья задала совершенно неожиданный bnopnq: — А как ты думаешь… Агриколь обо мне очень пожалеет? Долго не забудет? — Как ты можешь даже спрашивать об этом? — с упреком отвечала Сефиза. |
