|
35. ИСПОВЕДЬ Когда кузнец покинул комнату, господин Гарди сказал, подходя к Габриелю: — Господин аббат!.. — Нет! Зовите меня братом… я настаиваю на этом! — ласково отвечал молодой миссионер, протягивая ему руку. Господин Гарди дружески пожал её и начал: — Брат мой! Ваши слова меня воскресили, напомнили об обязанностях, о которых я забыл… Теперь остается желать, чтобы у меня хватило силы на новое испытание… Вы — увы! — не знаете всего. — Что хотите вы этим сказать? — с участием спросил Габриель. — Я должен сделать вам тяжкое признание… Согласны ли вы выслушать мою исповедь? — Прошу вас, скажите не «исповедь», а «признание», — сказал Габриель. — А разве вы не можете выслушать меня как духовник? — Я стараюсь, насколько возможно, избегать официальной исповеди, если можно так сказать… — начал миссионер. — По-моему, в ней много печальных и неудобных сторон… Между тем я… я счастлив, очень счастлив, когда могу внушить такое доверие, что друг пожелает открыть мне свое сердце, как другу. Но так как по добровольно данным мною обетам, — молодой священник не мог при этом удержаться от вздоха, — я принадлежу церкви, то обязан повиноваться её предписаниям. Поэтому, если вы желаете, я могу выслушать вас и в качестве духовника. — Вы повинуетесь постановлениям, с которыми в душе не согласны? — спросил господин Гарди, изумленный этой покорностью. — Брат мой, чему бы ни научил нас опыт, что бы ни раскрыл он, — грустно продолжал Габриель, — добровольно и сознательно произнесенные обеты являются для священника священным обязательством… а для честного человека — честным словом… Пока я принадлежу церкви, я повинуюсь её дисциплине, как ни тяжела она подчас. — Даже для вас, брат мой? — Да, для нас, деревенских священников или городских bhj`pheb, для всех нас, скромных пролетариев духовенства, простых работников в винограднике Господнем. Аристократия, постепенно проникнувшая в церковь, управляет нами с несколько феодальной суровостью; но божественная сущность христианства такова, что она противостоит всем злоупотреблениям, которые хотят его извратить. В самых смиренных слоях низшего духовенства, лучше чем где бы то ни было, я могу служить святому делу обездоленных и проповедовать освобождение. Вот почему, брат мой, я остаюсь в церкви и подчиняюсь её дисциплине. Я говорю вам это, брат мой, — прибавил Габриель экспансивно, — потому что и вы и я исповедуем одну истину: ремесленники, которых вы собрали, чтобы делить с ними плоды ваших работ, не являются больше обездоленными… Поэтому тем добром, которое вы делаете, вы служите Христу гораздо более деятельно, нежели я… — И я буду ему служить, только бы хватило сил! — А отчего бы вас могли покинуть силы? — Если бы вы знали, как я несчастлив! Если бы знали, какие удары на меня обрушились! — Несомненно, разорение и пожар, уничтоживший вашу фабрику, прискорбны… — Ах, брат мой! — прервал его господин Гарди. |
