— Я? — Джек озадаченно смотрел на девушку. — То, что в кабаке Грейс Беренд… Ты-то наверняка говоришь не о том! Твоей музыки я не знаю.

Агнесса улыбнулась с едва заметным и непонятным грустным чувством, и Джек уловил это.

— Прости, — сказал он и больше не знал, что добавить.

Девушка ласково дотронулась до его руки.

— Ты много знаешь, Джек, ты столько интересных вещей рассказал мне о животных, об этом крае! Ты…

— Да нет…— Он усмехнулся и опять умолк. Агнессе стало больно; она подумала о том, что, возможно, в чем-то главном, близком ей и дорогом, Джек ее не поймет, и ей показалось вдруг, что он встанет сейчас и, пронзив ее внезапным синим холодом равнодушных глаз, скажет: «Да что там, мы чужие, Агнесса!»

— Хочешь, я почитаю тебе свои любимые стихи? — Ее голос слегка дрожал.

— Хочу, — просто ответил он, и в глазах его не было равнодушия.

Агнесса принялась читать все, что помнила наизусть: свои любимые стихотворения, отрывки из поэм, а Джек с изумлением вслушивался в мелодию ее голоса, одновременно стараясь постичь смысл произносимых Агнессой строк.

— Удивительно…— проговорил он, когда она умолкла.

— Да. Это мир, где можно жить, быть может, счастливее, чем в настоящем.

Джек нахмурился, припоминая что-то, а потом вдруг заговорил с взволновавшей Агнессу проникновенностью и в то же время осторожностью, словно сам боялся своих слов:

— Да, я немного понимаю! Правда, я немного о другом… Как бы тебе объяснить… Забыл сказать, Агнесса: когда я мальчишкой впервые вырвался в город, меня там поразило кое-что. Я увидел в лавке картины. Тогда я не знал, что это такое, но подумал: как это может быть — и океан, и горы, и солнце, и люди — весь мир, что вокруг — в таком малом. Все, как настоящее… хотя нет, какое-то иное… и мне так захотелось проникнуть туда! Правда, смешно? Извини, я не умею рассказывать и ни с кем не говорил о таких вещах… Не понимаю твоих стихов и не знаю твоей музыки…

Он посмотрел на Агнессу и удивился: она не выглядела огорченной. Напротив, глаза девушки горели — она только что почувствовала близость соприкосновения душ, ей многое дали простые слова Джека: «Я понимаю!»

После, подойдя к краю луга, они вместе смотрели на темнеющий внизу океан. С востока тянулась полоса грозовых облаков, подгоняемых резким ветром: казалось, нечто огромное и тревожное надвигается на вечернюю землю. Вода покрылась холодной рябью, а над ней, пронзительно вскрикивая, кружились бакланы.

— Гроза будет, Агнес! Идем скорее!

Они спускались по тропинке вниз. Одной рукой Агнесса придерживала подол платья, который бешено трепал ветер, а другой ухватилась за руку Джека. Гладкие подошвы ее туфель скользили по камням, она постоянно вздрагивала, боясь оступиться. Тропинка была крутой, и двигаться приходилось медленно. Становилось все холоднее. Агнессу била дрожь, платье ее на ветру казалось тонким, как паутинка. Небо темнело с каждой минутой; тучи, пришедшие из-за горизонта, приняли угрожающие размеры, откуда-то из-за гор слышался нарастающий гул, а кустарник на склонах отчаянно шелестел, и зелень его казалась до пронзительности яркой на фоне темно-синих небес.

Дождь хлынул внезапно: прорезая почерневшее, опустившееся небо, взвились стрелы молний, но сплошная стена воды скрыла от путников сражение небесного света и тьмы. Совсем рядом раздались страшные громовые раскаты. Агнесса испуганно прижалась к Джеку. Укрытия поблизости не было, и они продолжали идти вперед. Одежда Агнессы вымокла, обвисла, отяжелела, скользкий шелк прилипал к продрогшему телу; шляпу с головы девушки ветер унес в океан еще в начале пути — теперь по лицу струился дождь, мокрые пряди волос падали на глаза.