Само кладбище было очень оживленным, совершенно не похожим на те, которые я видел на западе. Вместо аккуратных рядов надгробий это место представляло собой лабиринт огромных площадок семейных захоронений, и каждая огорожена заборчиком из кованого железа или низенькой кирпичной стенкой.

Мужчины и женщины сидели за закрепленными в земле около могил столиками, разговаривали и пили кто кофе, кто чай. Один парень уже был пьян в это раннее время дня и напыщенно разглагольствовал у одной могильной плиты, у меня было такое ощущение, что он пытается поквитаться за свои жизненные неудачи.

Вдоль всей центральной аллеи на расстоянии примерно двадцати метров друг от друга размещались водопроводные краны: люди здесь споласкивали свои чашки и наполняли водой цветочные вазы.

Одна из торгующих свечами женщин, увидев меня с пустыми руками, попыталась продать мне несколько свечей, однако я продолжил свой путь, не обращая на нее внимания и придерживаясь центральной аллеи. Самые роскошные могилы, как я успел заметить, были расположены возле нее. В этой стране вы обязательно должны были заплатить, чтобы не марать свои ботинки: в стороне от главной аллеи людям приходилось пробираться через чужие могилы, чтобы добраться до могил своих родственников. На одном из надгробий была прикреплена масляная картина с танцующим клоуном, сверху покрытая стеклом. Красивая, черного цвета зернистая материя была расстелена на земле между участками, и это явно срабатывало: там нельзя было найти и травинки.

Я пытался сделать вид, что занят тем же, чем и остальные. Будто я шагаю среди чужих могил, пробираясь к своему семейному участку. Я искал место захоронения Тенгиза. Все, что знал Чарли, это то, что его могила располагалась у главной аллеи. Я даже не имел представления о том, женщина там похоронена или мужчина, хотя, собственно говоря, это не имело никакого значения. В любом случае мы потерпим фиаско, если надпись сделана на скрепочном языке.

Но пока нам везло. Я подошел к огромному черного цвета мраморному надгробию, расположенному на квадратном участке земли, усыпанном белым мелким камнем. Вокруг участка возвышалась свежевыкрашенная белая железная изгородь, высотой около шестидесяти сантиметров. Теперь я понял, почему Уайтволл выбрал именно его. Четыре выгравированных мужских лица вызывающе глядели на меня снизу вверх. На надгробии английскими буквами было вычеканено слово «Tengiz», а под ним уже буквами поменьше целый роман на русском и скрепочном.

Рядом стояли двухместная лавочка, забетонированная в землю, и ржавеющее оцинкованное мусорное ведро, полное сухих цветов. Если это было его постоянным местом, я мог бы использовать его как ориентир.

Несколько женщин сидели в ряд возле соседнего участка. Он вязали и щелкали семечки. Они щебетали без умолку, я услышал возгласы неодобрения и увидел глаза, вознесенные к небу, когда проходил мимо них. Мне стало интересно, не связано ли это как-то с моим джемпером.

Я прошел до конца главной аллеи, чтобы проверить, нет ли там еще плит с надписью «Тенгиз», но не встретил ни одной. Пришло время посмотреть, было ли вверху место с хорошим обзором интересовавшего нас двора. Если нет, нам оставалось действовать только вслепую.

Я нашел место, прямо в конце кладбища, где с уединенной деревянной лавочки открывался вид на улицу, на которой жил Баз. Под ней был крутой склон высотой около шести метров вниз к дороге; главные ворота находились где-то левее лежащей впереди дороги. Чтобы добраться до них, мне понадобилось пройти сквозь многочисленные ряды не так давно установленных надгробий, на каждом из которых была выгравирована фотография молодого мужчины или женщины, умерших в начале пятидесятых годов. Это выглядело так, будто после падения коммунизма у бедолаг наконец-то появился шанс почтить память хотя бы некоторых из миллиона сталинских жертв.