Я кивнул и добавил:

— А помните, как матросы в трюме «угорали»? Как гасли факелы и свечи? Это не просто плохая вентиляция, или, как говорит наш доктор, «дурные гуморы». Железо от действия меди ржавеет так активно, что создает угар в трюме. Если не выгрузим это железо — мы останемся без обшивки. А кто-то из людей может насмерть угореть внизу.

Крузенштерн долго молчал, глядя в пол. Потом тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— Чёрт… Вы правы, граф. Я видел, как быстро ржавеет это железо. Необычно быстро. Думал, просто сырость… А это, оказывается, целая химия.

Он поднял глаза и посмотрел на меня уже без прежней враждебности.

— Хорошо. Железо нужно выгружать. И чем быстрее — тем лучше.

Но даже эти аргументы не убеждали Резанова. То, что Крузенштерн меня поддержал, лишь добавило масла в огонь.

— Это преступление! Вы должны были сначала рассказать мне это, а уже потом предоставить МНЕ решать, продавать железо или нет!

Тут я понял, что разумными аргументами делу не поможешь.

— Пойдемте-ка в каюту, сударь, — жестко перебил я его истерику, настойчиво взяв камергера под локоток. — Нам нужно поговорить тет-а-тет, без лишних ушей.

Оказавшись в полумраке помещения и плотно прикрыв за собой дубовую дверь, резко сменил тон. Подойдя вплотную, посмотрел послу прямо в глаза ледяным, немигающим взглядом.

— Послушайте меня очень внимательно, сударь, — произнес я тихо, но так рассудительно и тяжело, что Резанов невольно попятился к переборке. — Если вы считаете, что я вас не уважаю и чем-то обидел, то я всегда к вашим услугам… у барьера. Правда, должен честно предупредить: свои две тысячи фунтов стерлингов в Лондоне я на днях получил исключительно оттого, что выстрелом с двадцати шагов перебил игральную карту ровно в ребро. А фехтую я, смею заметить, немного лучше, чем стреляю.

Сделав многозначительную паузу, жестко припечатал:

— Короче говоря, Николай Петрович. Или мы прямо сейчас идем с вами стреляться, или ты закрываешь рот и слушаешь меня. Хотите стреляться — извольте. А хотите говорить о деле —давайте говорить. Только без этого бабьего визга.

От такого напора и откровенной угрозы Резанов натурально охренел.

— Вот и славно, — удовлетворенно кивнул я, мгновенно возвращаясь к спокойному деловому тону. — Как я уже сказал, закупил первоклассные, дефицитные вещи, которые в Охотске критически нужны для выживания колоний. Часть их я оставлю за собой. А часть — передам Компании. В счет расчетов за ржавое железо. Идет?

Резанов нервно сглотнул.

— Позвольте, граф… Но эти вещи стоят гораздо дороже, чем похищенное вами железо. Казенный балласт оценивался в семьсот фунтов стерлингов, а вы закупились почти на две с половиной тысячи! Откуда у вас… Впрочем, неважно. Как мы будем проводить эту колоссальную разницу по компанейским документам?

— Предлагаю следующую схему, Николай Петрович, — усмехнулся я, небрежно доставая из кармана пухлую пачку британских ценных бумаг и выкладывая их на стол. — Возвращаю компании ровно семьсот фунтов стерлингов за железо. А вся остальная сумма пойдет как моя личная доля в Российско-Американской компании. Я вхожу в бизнес.

Услышав сладкий запах реальных, живых инвестиций, Резанов мгновенно забыл про все нанесенные оскорбления. Прекрасно помня из лондонских слухов, что посол отчаянно нуждается в деньгах, а британские банкиры не дали ему ни шиллинга займа, я решил сделать предложение, от которого тот не сможет отказаться.

— Входите в бизнес? — оживился он, с явным облегчением потирая руки. — Что ж, это в корне меняет дело! Капитал нам сейчас крайне необходим.