Наконец разговор потек в деловом русле. Быстро прикинув баланс, решили, что я получаю официальный пай ровно на две тысячи фунтов стерлингов, что в переводе означало тринадцать тысяч полновесных рублей. Для идеально ровного счета, даже не торгуясь, я тут же отсчитал и сунул в руки ошарашенному послу еще двести пятьдесят фунтов стерлингов наличными.

Однако и теперь Резанов пытался хитрить.

— Позвольте, граф! — возмутился он, потрясая векселями. — Но цены паев на бирже сейчас сильно выше их изначальной стоимости по номиналу! Я должен выписать вам акции исключительно по текущей рыночной цене!

— Я хочу получить паи исключительно по номиналу, Николай Петрович. И вы, как один из официальных директоров компании, имеете на это полное, законное право. Никакого рынка и никаких спекуляций. Мы оба прекрасно видим, что в делах компании царит бардак, что вы даже не знаете, жив ли управляющий Баранов, и что вообще происходит на Ситке. Выписываем по номиналу, или мы прямо сейчас возвращаемся к нашему прерванному разговору о барьере и дуэли. Выбирайте.

Посланник смотрел на меня, краснел, бледнел… и наконец, сдался. Тяжело вздохнув, Резанов обреченно кивнул.

— Хорошо, граф… — проворчал он, сдаваясь. — Пусть будет по номиналу. Вы умеете настаивать на своем.

Вскоре сделка была официально закрыта.

В порту шла погрузка, пассажиры торопливо доставляли на корабль свой скарб с берега, а я стоял на палубе и лениво раздумывал, анализируя произошедшее. Неплохо, с какой стороны не гляди — чертовски неплохо! Поднявшись на борт этого корабля обычным проблемным пассажиром и безбилетником, всего за одну короткую, но крайне насыщенную беседу официально превратился в полноправного акционера и совладельца Российско-Американской компании.

Кажется, наш союз с графом дал отличные всходы.

Глава 2

Вот уже неделя, как мы бороздили океан, упорно продвигаясь на юг. Попутный ветер гнал «Надежду» и «Неву» вперёд, будто присягнул на службу Российской Империи. Бискайский залив остался давно позади. Теперь мы болтались где-то на широте Португалии.

Сначала Крузенштерн хотел сделать следующую остановку на острове Мадейра, знаменитом, как ни странно, приторно-сладким вином под названием мадера. Но затем изменил решение, и теперь мы плывем на Канары. С каждым днем усиливалась жара, и это начинало напрягать. Я уже с нежностью вспоминал свои кондиционеры в Пномпене.

Хоть бы один сюда бы… Но увы.

На борту ко мне теперь относились с уважением. Крузенштерн стал каким-то чопорно-вежливым, посланник Резанов так и вообще лебезил, правда, в свою каюту больше не звал. Да и ладно, хрен бы с ним. Главное, что я уже не «проблемный пассажир», а человек, которого лучше не трогать. Ну, меня и не трогают.

И вот лежу я поутру в гамаке, мягко покачивающемся в такт океанским волнам, и думаю о собственном величии. Кстати, плавать в океане, вопреки опасениям, оказалось довольно приятно. Тут очень длинные, пологие волны, не чета балтийской зыби или короткой злобной волне Северного моря. Там наш шлюп шатало из стороны в сторону, как пьяного боцмана. Здесь же Надежда плавно кренилась, как будто океан решил стать гигантской безлимитной колыбелью.

Лениво свесив ноги на скрипучие половицы каюты, я потянулся, разминая мышцы. Эх, хорррошо! Молодое тело, что тут скажешь. И вдруг эти приятные мысли прервал мерзкий, тягучий скрежет!

Звук был такой, будто кто-то с особым удовольствием пилил ржавой ножовкой толстое стекло.

Не успел я изумиться, как брезентовый полог каюты приподнялся, и в проёме возник Архипыч с тазиком тёплой воды.

— С добрым утром, батюшка Фёдор Иванович, — степенно произнес он и протянул тазик. — Бриться изволите?

Опять… Будем. Хрен ли не быть? Сев на свой сундук, до краёв набитый всяким добром — британским оружием, одеждой, лондонскими фунтами, — кивнул в сторону пушки.