|
Какое самоуправство? Граф Толстой лично заверил меня, передавая пакет, что такова была ваша воля — пересадить миссию на «Неву», дабы ускорить ход экспедиции, пока мы выполняем попутные гидрографические задачи.
— Заверения от графа⁈ — Резанов чуть слюной не подавился. — Да кто он такой⁈ Я — глава всей экспедиции! Полномочный представитель Его Величества! И вы, сударь, не имели ни малейшего права сниматься с якоря без моего согласия!
Зря он это сказал.
Крузенштерн побледнел. Ратманов потемнел лицом, сжал кулаки. Офицеры вокруг молчали, и это молчание было красноречивее любых слов.
Сама мысль о том, что придворный камергер — сугубо сухопутная штафирка, весь жизненный успех которого держался на удачной женитьбе на дочери покойного купца Шелихова — вдруг объявляет себя единоличным главой морской экспедиции, ни черта не смысля в навигации и флотском деле, была для этих людей неслыханным оскорблением.
Похоже, дело приобретало скверный оборот. Как бы действительно не отправили его за борт, освежиться!
— Господин посланник, — произнес лейтенант Ромберг, — у вас имеется на сей счёт документ от императора? Бумага, где чёрным по белому написано, что вы здесь главный и наша эскадра обязана исполнять ваши распоряжения?
Резанов отшатнулся.
— Вы… вы смеете сомневаться в слове посланника⁈
— На флоте верят бумагам, Николай Петрович, — сказал Ратманов. Старший лейтенант почему-то особенно невзлюбил посланника и теперь явно лез на рожон.
Остальные офицеры подтянулись за ним. Молча. Плечом к плечу.
Резанов понял, что штыков в свою защиту он здесь не дождётся. Побледнев, он полез за обшлаг мундира, вытащил сложенный лист с большой сургучной печатью и, сбиваясь и путаясь, зачитал ее. На палубе отчётливо прозвучало: «…назначается главой всей экспедиции».
Крузенштерн тут же извлёк из кармана свою бумагу.
— А вот мой документ, Николай Петрович, — произнёс Иван Фёдорович ровно и веско. — Подписан лично его императорским величеством Александром I. И согласно ему, командиром шлюпа и единоначальником для военного экипажа являюсь я.
Палуба взорвалась. Офицеры принялись кричать Резанову крайне нелицеприятные вещи. Ратманов, уже не сдерживаясь, громко объявил:
— Да он самозванец! Господа, если у вас была эта бумага — почему не предъявили ещё в Кронштадте⁈ Почему прятали до самых Маркизских островов⁈ Не для того ли, чтобы мы не могли ее проверить?
Матросы на баке переглядывались: офицеры открыто выражали неповиновение! На борту шлюпа явственно пахло настоящим бунтом — не метафорически, а самым что ни на есть реальным. Бледный как смерть Резанов начал торопливо озираться: вокруг стояли вооружённые люди, которые его презирали, и никто из них не торопился встать между ним и этим фактом.
И тут я понял, что пора.
Глава 14
— Так, стоп. Всем замолчать и разойтись! Ваше превосходительство, пройдёмте-ка, переговорим о деле, — напористо проговорил я и, не оставляя камергеру пространства для маневра, уверенным шагом направился к его каюте.
Сбитый с толку этаким наглым, не по чину уверенным напором и полным отсутствием должного трепета перед его особой, Резанов покорно потащился за мной. Бледный, тяжело дышащий, он, забыв про свои крики о трибунале и каторге, и теперь думал только о том, не выкинет ли его взбунтовавшаяся команда за борт.
Не давая послу завести новую истерику, я первым делом плеснул в стакан изрядную порцию отличного канарского рома и всучил его Резанову.
— Выпейте, Николай Петрович. Вам надо подкрепиться, а то у вас совершенно нездоровый цвет лица, — участливо произнес я, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу.
Камергер машинально сделал глоток, закашлялся. |