— Жислен, неужели я выбрала эту ткань? На образце тон был совсем другим, более мягким, да и цвет был более изысканным. Может, эти шторы просто неудачно повесили? Совершенно не смотрятся.

 Вид ее спальни чуть не довел бедняжку Луизу до слез; вторую спальню она уже едва удостоила взглядом. Бильярдную она нашла отвратительной, оранжерею — начисто загубленной, гостиную — невероятно унылой. Когда, завершив осмотр владений, они вернулись в комнату для гостей, Луиза дала волю своему раздражению.

 — Жислен, ты мне все замечательно тогда объясняла и сумела убедить. Только теперь я поняла — совершенно не то, что нужно. Эти голые, без мебели почти, стены! Бр-р! Они ужасно подавляют. А цвет штор? Мы же остановились на розовом. У тебя здесь скорее беж. Такой тусклый… тусклый и совершенно невыразительный. И что это за материал?

 — Это мокрый шелк, Луиза, — Жислен изо всех сил старалась отвечать ровным голосом. — Шелк ручной работы. Этот шелк получают из особых коконов, он очень редок. Мне привезли его из Таиланда, самая модная ткань. Сейчас все гоняются за мокрым шелком.

 — Не понимаю, что в нем хорошего?! — резко перебила ее Луиза. — Я всегда недолюбливала Таиланд. Вот Бирма — другое дело…

 Она опустилась в кресло, но тут же вскочила, издав страдальческий вопль. Кристиан и Эдуард, участвовавшие в ответственном смотре, украдкой переглянулись.

 — Стены! Жислен, что ты натворила со стенами? Посмотри, как невыигрышно смотрится теперь мой чудный Сезанн. И даже Матисс, Ксавье так любил его… До чего грустный у бедных картин вид. Потерянный какой-то. Эдуард и вы, Кристиан, вы согласны со мной?

 Сезанн есть Сезанн, куда бы его ни приткнули, хоть на стенку замызганной мансарды, подумал Кристиан и молча пожал плечами.

 — Этим картинам довольно трудно потеряться, — с мягкой осторожностью сказал Эдуард, будто прочел мысли Кристиана.

 Жислен улыбнулась, а Луиза обожгла предателя-сына свирепым взглядом.

 — Вам необходимо немного отдохнуть, мама. Вы, наверное, устали в дороге.

 — Ничуть. И пожалуйста, не обращайся со мной как со старой развалиной. Порою ты бываешь на редкость бестактным, Эдуард…

 Тут Луиза замолчала. Посверлив гневными очами Эдуарда, она взялась за Жислен. Смерив всю ее взглядом, от тщательно уложенных смоляных волос до черных открытых туфелек, она посмотрела ей в глаза и с сарказмом произнесла:

 — Поделом мне, буду знать, как доверяться друзьям.

 С этими словами она удалилась, призывая свою горничную. К невероятному изумлению Кристиана, Жислен и Эдуард украдкой виновато переглянулись. Ничего себе!

 И теперь после всех этих сцен они собрались на торжественную трапезу. Комната утопала в цветах, в огромных вазах красовались розы, жасмин, веточки мимозы и цветущих апельсинов — одуряющие, сладкие ароматы. Длинный стол был освещен четырьмя серебряными канделябрами; сервиз — лиможского фарфора. И — гробовая тишина. Луиза в бархате и розоватом жемчуге; Жислен в броском алом наряде; Кристиан в зеленом бархатном смокинге и с шелковой канареечного цвета бабочкой на шее; и Эдуард — в собственных мыслях и совершенно отрешенный от сидящих за столом.