| Что это, никак шум? Он отпрянул и прислушивается, — любимый, послушай, слушают ушами или наушниками, но не членом же. Отклонения от неё и от её темы эта женщина не может потерпеть. Её душа зарывается, задыхаясь, пыхтя, со стоном, в его душу. Земля летит. Мы своего добились: яма разверста. Женщина отрывает его руку от его собственного полового органа, который, как-никак, прирос к нему, тут не может быть никаких разночтений. Зато ей никак не терпится, чтобы он наконец начал, и потом это должно длиться очень долго и проходить очень нежно. Она всовывает себе собственноручно то, что ей передали из рук в руки, остального мужчину подхватывает под задницу, обнажает оба ряда своих зубов и с криком забивает его в себя ритмично, хоть поначалу и нерешительно, а потом всё горячее раз за разом, ведь чувством ритма она не обделена, но это её ритм, не его. Но именно этим аллюром, её, не своим, мужчина и должен мчаться дальше, в то же время оставаясь здесь, и потом вообще никогда не уходить от неё. Уйти от неё: нет, он не сделает этого. Я верю, и я вижу, к их удовольствию, такие люди становятся как безумные, например эта женщина, но в чём тут кроется удовольствие, я и теперь всё ещё не понимаю. Я сниму эти показания с себя и передам дальше, если найду их. Она есть, эта искра любви, только нужно её как следует раздуть, но не раздавить, чтобы в следующий раз он не ушёл с другой, искрой. Когда любишь, то всё гораздо красивее, но и страшнее, женщина это знает, наверное потому, что тут речь идёт о духовном, разве нет? Нет, о чём речь! И речи быть не может. Только потом, когда снова успокоишься, сможешь обо всём судить и к суженому прильнёшь куда придётся. Но до этого четверть часа или двадцать минут, или сколько там это длится, жестокая битва их чресл, измолотившая её внутри до чавканья, до невольного крика — не то боли, не то наслаждения, — который ей пришлось исторгнуть, хотела она того или нет. Она не хотела. Ей и нельзя было. А то ещё взбредёт какому-нибудь прохожему посмотреть, что там такое. Ему пришлось закрыть ей рот рукой, иначе она спугнёт зверей и других спортсменов своими воплями и погонит их прямиком на себя. А нам это ни к чему. Да нет здесь никого, любимый. Все отправились на покой или упокоились. Устраивать такое на природе — ещё станет для неё привычным, боится мужчина, которому больше нравится делать это у неё дома. Так сказать, ухаживать за домом, нет, мы так не скажем. Там он чувствует себя уверенно и защищённо, потому что дом скоро перейдёт к нему. А здесь, в глуши, ему почти боязно, нет, всё-таки нет, но радости мало, тут легко измараться, и жена дома что-нибудь заподозрит. Нет, не надо. Эта женщина — обуза. Мука. Ему бы, может, хотелось сегодня обойтись с ней грубо и взять её сзади, чего она не любит, чтобы отучить её командовать им. Вот здесь, мол, да, и здесь тоже, а там не надо, пожалуйста, не надо, там она не хочет. Тогда она, может, хоть на время обойдётся без него? Ах нет, ах нет. Да что ты как сахарная, а? Но хотя бы утихает наконец. Он принимается за неё не спеша, мужчина, ведь время есть. Уж он её убедит, обследовав её зад с того хода, который никем не охраняется, что боль не то слово, когда человек страдает. Для этого нет слов. В нос ему ударит аромат, который он не очень любит. Теперь он в красивом лесу, он хозяин положения, неважно какого, он грубо переворачивает Герти на живот и лишь теперь даёт ей возможность покричать, но только приглушённо. Если уж она так хочет, то пожалуйста, вот тебе почва и все основания для этого. Нет, основание больше любит он. Вершин с него довольно. Или он только на пути к вершине? Как, неужто она только что попросила его перестать? Что, уже сейчас? Но ведь он только начал. Так не особенно хорошо, Курти, я себе это не так представляла, по-другому было бы лучше. Не хочешь ли ты опять спереди, чтобы я могла на тебя смотреть? Я так люблю на тебя смотреть, в твои дивные голубые глаза. Нет. Так я не хочу. Я хочу по-другому. Я хочу так и так. Ведь сейчас мужчина мог бы поработить целый народ, медленно и основательно, и если за ним дело встало, он это всегда успеет сделать. |
