– И присяжных. – Это Камиль произнес уже вслух.

Вечная проблема с Камилем заключалась в том, что он не отступал. Никогда. Если уж он что‑то вбивал себе в голову… Ле‑Гуэн однажды сказал ему:

– Ну ты и упертый! Даже фокстерьер иногда соображает, что надо сдать назад!

– Очень изящное сравнение, – хмыкнул Камиль. – Ну хоть не с бассетом сравнил и не с карликовым пуделем. Спасибо и на том.

Будь на месте Ле‑Гуэна кто‑то другой, дело вполне могло бы кончиться дуэлью.

Вот и сейчас всем своим видом Камиль ясно показывал, что не собирается сдаваться. Начиная со вчерашнего дня Ле‑Гуэн замечал в нем перепады настроения: порой он казался озабоченным, порой словно бы молча торжествовал победу. Они несколько раз пересекались в коридорах, Камиль едва здоровался; потом, через пару часов, прошедших с момента последней встречи, он без приглашения вошел в кабинет Ле‑Гуэна и какое‑то время маялся, ничего не говоря и не решаясь уйти, – он как будто раздумывал, стоит ли сообщить комиссару то, с чем он пришел, и наконец, не сказав ни слова, вышел, хотя и с явным сожалением, напоследок бросив на шефа взгляд, в котором сквозила горечь. Однако Ле‑Гуэн проявил терпение. В очередной раз они столкнулись в туалете (стоя рядом у соседних писсуаров, они являли собой впечатляющее зрелище) – и Ле‑Гуэн сказал только: «В любое удобное для тебя время» – что можно перевести и как: «Я собрался с силами и теперь в состоянии дать отпор».

И вот они сидят за столом на террасе кафе, ожидая заказанного ланча. Камиль демонстративно отключил мобильник и положил его перед собой на стол, давая понять, что полностью сосредоточился на предстоящем разговоре. Присутствовали все четверо – Камиль, Ле‑Гуэн, Арман и Луи. После недавней грозы небо расчистилось, снова стало тепло. Арман до дна осушил заказанную кружку пива и тут же на всякий случай заказал еще чипсов и оливок – за счет того, кому предстояло расплачиваться за всех.

– Эта девушка – убийца, Жан, – произнес Камиль.

– Может быть, – кивнул Ле‑Гуэн. – Но все же подождем результатов анализов. На данный момент действует презумпция невиновности, и ты это знаешь не хуже меня.

– Довольно шаткая презумпция, прямо скажем.

– Даже если ты и прав – что это меняет?

С этими словами Ле‑Гуэн повернулся к Луи, призывая его в свидетели. Ситуация щекотливая, но Луи – молодой человек из влиятельной семьи, который обучался в лучших коллежах, имел одного дядю архиепископа, а другого – депутата от крайне правой партии; иначе говоря, с юных лет умел отделять моральные соображения от практических. К тому же в начальных классах он учился у иезуитов. Иными словами, по части дипломатии ему нет равных.

– Да, это совершенно законный вопрос, – спокойно произнес он. – В самом деле, что это меняет?

– Луи, я думал, ты более догадлив, – с упреком произнес Камиль. – Это полностью меняет подход к делу!

От удивления все застыли – даже Арман, который уже собирался стрельнуть сигарету за соседним столом, отказался от своего намерения и вновь повернулся к своим коллегам.

– Подход?.. – недоуменно переспросил Ле‑Гуэн. – Черт возьми, Камиль, бросай эти штучки и говори нормально!

– Да, я вижу, вы и впрямь не понимаете, – произнес Камиль.

Обычно в подобных ситуациях он либо шутил, либо иронизировал, – но сейчас он говорил серьезно.

– Вы не понимаете, – повторил он.

Он вынул из кармана блокнот – тот самый, в котором постоянно что‑то рисовал. Записи он делал редко, полагаясь на свою феноменальную память, и, как правило, на обратной стороне рисунков – в этом было что‑то от Армановой манеры экономить на всем подряд, хотя Арман ухитрялся писать не только на обложке, но даже на обрезе.