— Курс правильный, больной у геологов.

Сели. Очень трудно было подобрать площадку. Неровная тундра.

— Больной не у нас. Он в районе сейсмической станции.

Взлетели. Горючее на исходе.

Вот и сейсмологи.

— Да, больной у нас. Но его не довезли тридцать километров. Совсем плох, везти дальше не рискнули.

Солнце упало к горизонту. Взлетели. В Амадур пошла радиограмма: «Беру больного, обеспечьте встречу, дежурство на полосе».

— Устал, парень?

Второй пилот отрицательно качнул головой.

Из вездехода выскочил человек и, размахивая руками, стал показывать площадку на льду реки.

— Чудак, думает, буду садиться на лед.

Машина скользнула на белый снег.

— Быстрее, товарищи. В тундре ночевать неинтересно.

Больного запихнули в кукуль, уложили в кабине.

— От винта!

Солнца не было. В фиолетовом небе проклюнулись первые звезды.

На полосе ждала санитарная машина. Взвыв сиреной, помчалась по льду лимана.

Вылезая из кабины, Нина почувствовала, как устала она сегодня. Через несколько шагов обернулась. Второй пилот забросил планшет и барограф за плечо и шел сзади.

— Завтра не забудь оформить санзадание, — сказала она. — Есть зверски хочется…

8

Поселок на берегу Оки. Один берег занят Мещерским лесом, другой — пойменный, его заливает в половодье.

Весной и осенью поселок превращается в остров. Почту и редких пассажиров привозит «кукурузник». В жизни поселковых ребятишек его прилет величайшее событие. Обгоняя друг друга, падая и снова поднимаясь, с веселым гиканьем и визгом несутся они за околицу, едва заслышав тарахтенье летающего «примуса».

Нет, Юрка положительно счастливый парень! Сегодня он прибежит раньше всех и место займет у самой кабины. А летчик увидит его горящие от восторга глаза и сунет подержать громадные желтые краги. Потом улыбнется и натянет на Юркину голову шлем с марсианскими очками. Ребята едва не падают от зависти.

А Юрка, расстроганный, шмыгающий посиневшим от холодного весеннего ветра носом, стоит молча. Потом поднимает голову и щурясь смотрит на багровое солнце…

— Солнце! Командир, солнце!

Он открывает глаза. Коля Левченко отплясывает посреди комнаты довольно дикое.

— Гибрид твиста и галопа, — цедит сквозь зубы командир вертолета Степан Прохоров и идет к умывальнику.

— Замолчи, вертящаяся камбала, — ответил Коля, — Меня ждут в Анадыре две недели. Может, я обиженный человек, которого первый раз отметили в приказе. Еще немного, и я не попал бы на московские курсы…

Степан молча трет полотенцем шею. Входит Марков.

— Летим, Юрий Иванович…

— Кажется, летим.

Виноградов умывается.

Проклятое место. Две недели просидеть в этом Океанске. Впрочем, другие сиживали и дольше. Ну и климат. В прошлом году полторы сотни дней с нелетной погодой. Да и в этом не меньше будет.

Юрий вспоминает секретаря Океанского райкома, который не мог попасть домой сорок пять дней. Виноградов иногда заходил к нему в номер гостиницы в Анадыре и неизменно видел, как секретарь читал книги о космических путешествиях. Утешался, должно быть.

Марков взлетел первым. Самое страшное — перевал. Никто не знает, отчего делается так, откуда берутся дикие ветры, по самые крыши заваливающие Океанск снегом. В горах буйствуют вертикальные потоки, которые швыряют машины вниз, где угрожающе торчат неуютные скалы.

Никто не знает. И Марков не знает. Но он летает здесь десять лет. И нет на Чукотке летчика, подобного Маркову. Потому он первым идет на перевал.