— Учили, — сказал парень.

— Вот и бери штурвал, — сказал командир эскадрильи.

— Мокрая курица, — сказал Марков, — мокрая курица, а не летчик.

Они шли по утоптанному снегу аэродрома. Удрученный парень остался у самолета.

— Андрей Михайлович, нельзя же так, — сказал Виноградов.

— Как нельзя? Я всегда учу так. И меня так учили, — проговорил Марков. — Да помнишь, как тебя вывозил? Сразу штурвал в зубы, и ты полетел.

— Но люди-то разные, — сказал Виноградов.

— Люди разные, а летчики должны быть только хорошие. Летать — это талант, понял? Знаешь, что говорил Чкалов: «Настоящим летчиком можно только родиться».

— Знаю я эту теорию, — сказал Юрий. — Верно, таким, как Чкалов, нужно родиться. Но авиация сегодня — это не только рекорды. Это повседневная работа. Любой физически здоровый человек может научиться водить самолеты и летать хорошо, если будет соблюдать все правила, написанные кровью тех, кто ими пренебрег.

Правила похожи на религиозные обряды: они кажутся нелепыми, но они формируют людей. Разве я не прав?

— Положим, это не ты, а Экзюпери. Хотя, впрочем…

Марков замолчал. Поскрипывал снег под подошвами унтов.

— Последнее время ваш брат всегда оказывается правым, — произнес Марков глухим голосом. — Только с нами так не нянчились. За мной опыт тридцати лет и миллионов километров, я могу себе позволить летать так, как мне хочется…

— Да не об этом я, Андрей Михайлович…

За спинами летчиков нарастал рев стартующего самолета.

— Твоя Нина, — сказал Марков. — Смотри, как поднимает. Молодец, баба!

Проводив самолет взглядом, они повернулись и посмотрели друг другу в глаза. Марков улыбнулся.

— Видишь, даже женщину в авиации признаю.

7

Когда последний ящик выгрузили из самолета, бригадир подошел к ней.

— Спасибо, — сказал он. — Прилетай еще.

— Конечно, — ответила Нина. — Прилечу.

Она потрепала по черной головенке трехлетнего карапуза, дружески улыбнулась его молодой мамаше, присевшей на корточках у костра. Глянула на солнце. Оно побагровело и увеличилось в размерах, начертив на снегу длинные тени, которые отбрасывали и спокойные сопки, и чахлые кустики, и даже следы от нартовых полозьев. Стало холоднее.

— Пересаживайся на левое кресло, — сказала она. — Будешь взлетать сам.

И крикнула из кабины:

— От винта!

Пастухи не знали, что надо ответить: «Есть от винта!», но от машины отошли.

Самолет развернулся, запрыгал по застругам и стал набирать высоту.

— Тяжеловато отрываешься, парень. Ювелирности пока нет… А вообще, молодец.

Они возвращались. Назад уходила тундра, выбитая оленями, темные проплешины сопок.

Заскворчало в наушниках. Сквозь потрескивание помех и дробь морзянки пробился голос диспетчера:

«Необходимо взять больного на реке Тытельваам».

— Разворачивайся, — сказала она второму.

Сели у фактории.

— У нас нет никаких больных…

Когда взлетели, Нина попросила «землю» уточнить, где находится больной. Потом догадалась. Не ожидая ответа, повернула к геологам.

День заканчивался. Солнце падало к горизонту. Пришел ответ:

— Курс правильный, больной у геологов.

Сели.