Зарёкся биографию поэта,

 Созвездья над которым из другого

 Календаря астрального, нагого

 Я вспоминать. Снят Агнец с силуэта.

Ады и звёзды дали ему тело,

 Которое не оставляет сына.

 Коль выстоишь, то судные весы на.

 Над Шивой поглумятся оголтело…

И слепота, а мрак — это застенок,

 И старость, утро смерти. Пресловутость

 Зовущаяся славой. Назовут ость

 Стернёй: не золотист уже оттенок…

Новую Тантру ткать — десятисложник

 Разматывать. Кружится мотовило…

 В руку твою войдёт само то вило,

 Если ты — Шива, а не мужеложник.

Любовь к эенциклопедиям и картам,

 Тонка чья каллиграфия: слоновой

 Цвет кости с бирюзой… Книгою новой

 Свод атласов пахнул — сгинул Икар там…

Недуг есть — по латыни ностальгия.

 Виденья Эдинбурга и Женевы…

 Медаль, что шоколадна, из фольги я

 Не нацеплю. Святого града вне вы.

Имён и дат забвенье. Культ Востока,

 Который многолик и чьи народы

 Не все культ этот чтут в роды и роды.

 К основе поперечна нить утока…

Это закат мерцающей надежды.

 Это этимологии обуза…

 Свежи лобзанья мякоть как арбуза

 И ярки разноцветные одежды.

Железо и силлабика саксонца,

 Луна, что нас всё время удивляет,

 И этот Буэнос-Айрес, ослепляет

 Во снах который, снова полный солнца.

Вкус винограда и воды, какао

 И мексиканской сласти. Звон монеты,

 Песок мгновений… Как подобен мне ты,

 Туземец дикий с острова Макао!

И вечер, что подобен стольким прочим,

 Смиряется, стихам моим покорен,

 А к старости песчинок ток ускорен…

 Ученье мы своё не опорочим!

 ТРЕТИЙ

Он, третий, со мной ночью повстречался,

 Не меньше Аристотеля таинственный,

 Ум логикой, как тело, накачался,

 А образ жизни третий вёл воинственный.

Была суббота. Ночь полна народа.

 Как первого не мнил, ни как четвёртого

 Я третьего. «Мы все его и рода» —

 Кто так сказал про через сито тёртого?

Не знаю, повстречались ли мы взглядом,

 Он ехал в Парагвай, а я так в Кордову,

 Но точно помню, что мы были рядом.

 Катушку покупал он там битфордову.

Его почти что выдумал я этим

 Набором слов, не знает его имени

 Никто почти… Фонариком посветим,

 Не доит ли коровьего он вымени?

Я знаю его вкус и предпочтенья.

 Я вижу его луносозерцания…

 Пока я не вхожу в круг его чтенья,

 Запрещены в России прорицания.

Он не умрёт. Нет, это невозможно.

 Читая строки эти, догадается

 Неужто Мир, что я в нём беспоможно

 Жду, когда он без Бога настрадается.

В таинственном грядущем мы могли бы

 Друзьями стать, однако и соперниками.