Леня Маркиз был человек не вредный и по-своему честный. Так, например, в своих мошеннических операциях он никогда не трогал людей малообеспеченных — пенсионеров, бюджетников, вдов, сирот и многодетных родителей с маленькими детьми. Правда, злая на язык Лола утверждала, что так поступает Маркиз не из сострадания, а исключительно из расчетливости, потому что хлопот с такими людьми много, а результат почти нулевой. Но так говорила Лола только в том случае, когда была на своего компаньона очень обижена.

Однако даже богатых людей Леня никогда, что называется, не раздевал до нитки и не снимал последнюю рубашку, всегда оставлял малую толику денег «на развод».

Никто, и прежде всего он сам, не назвал бы Маркиза Робин Гудом — этаким благородным разбойником, который все, что награбит у богатых, немедленно раздает бедным. Но отчего не помочь людям, когда есть возможность? Лене Маркизу, величайшему мошеннику всех времен и народов, как он сам себя называл, не чужды были некоторые необременительные добродетели.

Вместо того чтобы выбросить ненужные ему канцелярские принадлежности, полученные у Алоизия Закидонова, Леня решил отнести их в музей Панаева. Жаловалась же ему престарелая экскурсоводша, что фондов отпускают мало, а посещают музей плохо, можно сказать, игнорируют писателя Панаева.

Через две минуты он стоял уже перед старой дверью с покрытой зеленью бронзовой ручкой и читал надпись на мемориальной доске, сообщающую несведущим прохожим, что в этом доме тогда-то и тогда-то проживал известный писатель-демократ И. И. Панаев.

Гардероб пустовал, и Леня с маху протащил свою сумку на второй этаж, где сидела на стуле дама в зеленом пиджаке — экскурсовод Сырникова Анна Семеновна.

— Гражданин! — вскричала она строго. — Что это вы себе позволяете? Здесь вам не вокзал и не рынок, здесь музей!

— Знаю, знаю, — Леня с облегченным вздохом поставил сумку на пол, — здесь очаг культуры. Так позвольте мне как поборнику этой самой культуры и горячему поклоннику писателя-демократа Панаева подбросить в ваш очаг пару-тройку поленьев.

С этими словами он раскрыл перед изумленной экскурсоводшей клетчатую сумку.

Если Леня и ожидал в ответ на свой широкий жест слез благодарности, пожатия рук и уверения, что о нем не забудут никогда, то в данном случае он глубоко просчитался. Анна Семеновна заглянула в сумку, и ни один мускул не дрогнул в ее лице.

— Что это? — спросила она суровым голосом.

— Спонсорская помощь, — любезно объяснил Леня, — примите как дар музею от частного лица. Гусиными перьями писал Иван Иванович Панаев, упокой Господи его душу! А вам удобнее будет писать авторучкой. И так далее.

Далее минут сорок Леня убеждал престарелую экскурсоводшу, что он не вор и не шутник, в доказательство показал квитанцию, полученную от Алоизия Закидонова, и наконец сумел убедить Анну Семеновну в своих честных намерениях.

— Но почему? — спросила она. — За что нам все это богатство?

— Из благодарности, — скромно ответил Леня, — ибо здесь, в вашем музее, я впервые узнал замечательного русского писателя Панаева, узнал, какой это был человек и гражданин. Как это писал его лучший друг поэт Некрасов…

— «Поэтом можешь ты не быть…» — со слезами на глазах проговорила Анна Семеновна.

— «Но гражданином быть обязан!» — подхватил Леня, радуясь, что у него такая хорошая память, и продолжил: — Кто я раньше был? Простой человек! Ну знал, конечно, Пушкина — «Буря мглою небо кроет…» или там Чуковского — «Ехали медведи на велосипеде», да слышал краем уха, что Анна Каренина от несчастной любви бросилась под курьерский поезд.