Изменить размер шрифта - +
Как подумаешь о том, что творится, кажется, будто весь мир сошел с ума.

— Значит, ты считаешь, что кузен Эндрю поступил дурно? — громко спросил Кэтел.

— Нет, что ты! — сказала Кэтлин. — Я говорила только о том, что сама чувствую.

— Не может что-то быть хорошо или дурно только для тебя, если оно хорошо или дурно, значит, оно должно быть хорошо или дурно для всех.

— Ничего подобного, — сказал Пат, — все зависит от того, как понимать…

— В каком-то смысле я, конечно, с вами согласен, тетя Кэтлин, — сказал Эндрю. — Тем, кто сидит в безопасных местах, легко призывать нас идти сражаться. А вот когда повидаешь все это на близком расстоянии — дело другое.

Последовало короткое молчание.

— На сколь же близком расстоянии ты это повидал? — спросил Пат, отлично зная ответ на свой вопрос.

Эндрю вспыхнул и нахмурился.

— В сражениях я еще не участвовал. Я ведь очень недолго пробыл во Франции.

— Здорово ты придумал, что вступил в кавалерию, — сказал Кэтел. — Всем известно, что кавалерию держат на много миль позади передовых- позиций.

— А вот это, представь себе, неверно. И как бы то ни было, я вступил в армию, а не сижу дома и не играю в солдатики у себя во дворе, как некоторые.

Кэтел вскочил, чуть не опрокинув стол. Франсис и Кэтлин разом заговорили, повысив голос.

В эту минуту за дверью раздался непонятный шум — несколько громких, глухих ударов, звон разбивающегося стекла и человеческий голос, негодующий в соответствующих выражениях. Потом мертвая тишина. Пат, истолковав это явление исходя из аналогичных образцов, решил, что его отчим, очевидно, свалился с лестницы, по которой он, бесшумно миновав дверь гостиной, осторожно поднимался с несколькими бутылками виски в руках.

— Ах, Боже мой, Боже мой, — сказала Кэтлин. Все бросились к двери.

Барнабас Драмм, в шляпе, сидел на полу, привалившись спиной к столбику перил. На обширном пространстве вокруг него лежало битое стекло, и от большого темного пятна на ковре поднимался одуряющий запах виски. Барнабас искоса поглядел на группу в дверях. Он, конечно, понимал, что его беда никого не могла позабавить, а, напротив, должна была по-своему огорчить каждого из присутствующих, однако не удержался от того, чтобы погаерничать. Продолжая сидеть с вытянутыми вперед ногами, он стал что-то насвистывать сквозь зубы.

Кэтлин перешагнула через его ноги и быстро пересекла площадку. Через минуту она вернулась с совком и щеткой и, словно не видя мужа, начала собирать в совок осколки покрупнее. Она работала медленно, с покорной миной, под стать тихому голосу, каким она говорила с сыновьями; в ее склоненной позе была безмолвная горечь.

Франсис спросила:

— Как вы, ничего? Не ушиблись?

Кэтел вернулся в гостиную и захлопнул за собой дверь. Полное отсутствие у отчима собственного достоинства всегда глубоко оскорбляло его.

Эндрю положил руку на плечо Франсис, словно желая оградить ее от непристойного зрелища.

Раздраженный этими проявлениями чувств, в ярости на их виновника, Пат сказал:

— Вставайте же, черт возьми! — Он сдернул с отчима шляпу и нахлобучил ее на столбик с такой силой, что тулья чуть не лопнула.

Потирая ляжки и локти, разыгрывая целую пантомиму, Барнабас стал медленно подниматься.

— Надо же было! Только я, наверно, и способен на такое.

Барнабас Драмм был кругленький человечек с кротким, дряблым лицом и длинными золотистыми усами, не то поседевшими на концах, не то вымазанными пивом. Его темные волосы курчавились вокруг аккуратной плеши, смахивающей на тонзуру. В удивленных голубых глазах, теперь испещренных красно-желтыми прожилками, сохранилось что-то детское.

Быстрый переход